6

Через двенадцать дней после разгрома банды в Сиатанг приехали волостные работники. Они сообщили, что весть о бедствиях, случившихся в Сиатанге, разнеслась по всем ущельям Высоких Гор и что жители самых маленьких и далеких от Сиатанга селений организуют помощь продовольствием, посевным зерном, фуражом. Все, что они доставят в Волость, будет немедленно отправлено в Сиатанг. У заброшенных в дикое ущелье факиров сразу оказалось много неведомых им друзей.

– Ты организовал?
– спросил Шо-Пир секретаря волостного партбюро Гиго Гветадзе, единственного из приехавших, кого Максимов допустил к раненому.

Состояние Шо-Пира за последние дни ухудшилось, - начиналось то осложнение, которого так опасался Максимов.

Высокий, узколицый грузин в длинной кавалерийской шинели сидел на табуретке у постели Шо-Пира так прямо, словно вообще не умел сгибаться. Но голос его был плавным и мягким; по-русски он говорил с сильным акцентом. В Волости он поселился в прошлом году, проехав один тогда еще не знакомые ему Высокие Горы. Когда Шо-Пир ходил в Волость за караваном, Гиго Гветадзе разъезжал по селениям верховий Большой Реки. Теперь Шо-Пир впервые знакомился с ним.

– Стоило только сказать, - ответил Гветадзе.

– Спасибо...

– Какое может быть спасибо? А если б у нас в Волости случилось несчастье, разве твои сиатангцы не помогли бы нам?

– Какая уж от нас помощь!
– с горечью произнес Шо-Пир.
– Впрочем, теперь... Кто помешал бы? От бед только бы оправиться!
– И, представив себе все свои замыслы, со злостью добавил: - Вот, понимаешь, незадача. Самое горячее время, все восстанавливать нужно, а я тут валяюсь... Э-эх!

– Ничего, товарищ Медведев, или, как зовут тебя здесь, Шо-Пир. Теперь без тебя управимся. Свое дело ты сделал... Отдыхай, поправляйся. Починим тебя. Сейчас бы отправили, - врач говорит: шевелить нельзя... Лежи пока тут. Поправишься, в санаторий поедешь, куда хочешь, - в Крым или, пожалуйста, к нам, на Кавказ... Знаешь, скажу тебе, у меня брат в Теберде санаторием заведует. Красивое место. Дорогим гостем у него будешь...

– О чем говоришь, товарищ Гветадзе?
– улыбнулся Шо-Пир.
– При чем тут Кавказ, санаторий? Дела хватит и здесь, а отдохнуть... Вот отдыхаю я...

– Хорошо, хорошо, дорогой товарищ. Зачем споришь?.. Мы тебя в порядке партийного поручения на курорт пошлем.

– Я беспартийный.

– Хочешь сказать: партбилета нет? Партбилет будет.

– Почему ты говоришь так?
– взволновался Шо-Пир, приподняв голову.

– Лежи тихо, пожалуйста. Не то уйду... Правая рука действует у тебя?

– Действует, - не понял Шо-Пир, подняв над одеялом исхудалую руку.

– Значит, завтра заявление напишешь. В Волость вернусь, оформим...

– А откуда... откуда ты знаешь, что я за человек?

– Знаю, товарищ. Все партбюро знает. Письма ты мои получал?

– Письма-то получал... Спасибо. Почерк твой, как родича, мне дорогой! Письма твои да советы, что через людей посылал, помогали мне и работать, и жить, и жизнь понимать. У тебя как-то получалось, что все внимание мое на принцип ты направлял. А с принципом - все равно, что с фарами, - никакая тьма не страшна! Руководствовался я твоими письмами... А только вы же в Волости не видели, что я тут делал?

– Не видели, - знали. Потому никого и не назначали сюда. Работников у нас мало, в другие места направляли их. Спокойны были за Сиатанг.

– А вот оно тут и стряслось... Я допустил, выходит...

– Ничего не выходит. При чем ты? Твои дела здесь - образец большевистской работы. Считали, нужна тебе прежде всего культурная помощь, потому командировали учительницу. Разбогатели - караван послали, кооператора, фельдшера... Беда вышла? Исправим беду... Ты думаешь, ты один такой? В других местах такие же есть. В Равильсанге, в верховьях Большой Реки, плотник Головань есть, украинец, такой же парень, вроде тебя. В Шашдаре - Касимов, татарин, тоже из красноармейцев, только позже, чем ты, пришел. Как и тебя, мы их беспартийными не считаем...

– Значит... Значит, я...

– Волнуешься? Нельзя волноваться тебе... Доктора позову, сам уйду, В общем, товарищ Медведев, лежи спокойно. Твое дело такое... А Сиатанг твой... все внимание парторганизации к нему теперь обращено. Трудно было нам раньше вплотную заняться им, теперь сама жизнь потребовала. Хочешь знать? Красноармейский пост у вас стоять будет. Комсомол мы организуем здесь, красную чайхану откроем, кооператив, амбулаторию постоянную, в школу учитель новый приедет... С передовыми селениями подравняем твой Сиатанг. Без тебя все сделаем. А ты, пока лежишь... пожалуйста, вроде консультанта нам будешь. Договорились?

Взволнованный Шо-Пир смотрел в потолок так, словно видел все, о чем ему говорил Гветадзе.

– Давно хотели мы сделать многое, - продолжал Гветадзе, - нельзя было: горы. Осенью новые работники приедут... Планы большие у нас... Рассказывать тебе или нет? Устал?

Шо-Пир сквозь раздумья свои слышал только ласковый плавный голос Гветадзе. Интонации, самый его акцент звучали, как непривычный Шо-Пиру музыкальный напев. Шо-Пиру казалось, что где-то над ним звучит ручей, и качаются ветви деревьев, и легкий ветер шелестит густою листвой. И, всматриваясь в листву, Шо-Пир видит клочок голубого неба и там, далеко-далеко, на краю горизонта, - черную грозовую тучу; она уходит все дальше, молнии, уже далекие, полыхают в этой быстро уносящейся туче. А здесь, где ручей, где листва, атмосфера очищена и все легче дышать: вольный воздух пьянит Шо-Пира, ему хорошо, он знает, что это счастье, неведомое, легкое счастье, в нем музыка, музыка...