— Я счастливый дурак, Алин! — он так пронзительно на меня посмотрел. — Эй малыш, ты меня слышишь? Папка здесь! — сложив ладони рупором, любимый приложил их к центру моего живота. — Прием! П-р-и-е-м! — придуривался, будто использует мой пупок вместо звонка.

— Дети начинают реагировать на звуки ближе к двадцать четвертой недели…

— Уверен, он меня слышит, — Воронов хитро мне подмигнул. — Сиди там тихо, маленький сержант! И никуда не рыпайся. Рано пока… Батя-генерал плохого не посоветует!

— Маленький сержант… — я хихикнула.

Надо же такое придумать!

— Мы тебя любим и никому не дадим в обиду… — безапелляционно заверил он своего невидимого крошечного собеседника. — Лебедева, ты хоть понимаешь, что творит любовь? — какое-то время спустя еле слышно добавил он.

— Понимаю! — выдала без тени сомнения.

— А я только сейчас осознал… Я ощущаю нас неделимым целым. Ты, я и он. Или она… Чувствуешь?

Я решительно кивнула, пропадая в замутненных влажным блеском глазах моего Воронова Кирилла.

— А еще… — он осекся, усаживаясь на кровати, — моя любовь к тебе, Лебедева Алина, переходит все разумные границы. Это абсолютная величина. Думал ли я, несколько лет назад столкнувшись в супермаркете с одной маленькой вредной плаксой, что именно она станет матерью моих детей?

В этот миг меня прямо-таки повело от эмоций.

Накрыло. Оглушило. До глубины души пробрало, ведь я испытывала схожие чувства. Не страшно потерять любовь. Страшно никогда ее не найти.

— Воронова Алина, — беззлобно перековеркала его слова, чтобы скрыть смущение. — Уже поздно. Тебе пора ехать в отель…

— Тебе нельзя нервничать, поэтому я никуда не уйду. Всегда испытывал слабость к совместным ночевкам! — он дерзко улыбнулся.

— Кирилл, но тут негде спать… — я обвела свою маленькую палату беглым взглядом.

— Как будто меня когда-то это останавливало… Вот вполне себе симпатичный стул! — и он ткнул пальцем в хлипкий рассохшийся предмет мебели, на вид совершенно не внушающий доверия. — А завтра переедем в семейную палату, там большая двуспальная кровать…

— Семейная палата…

— Ага… — Кирилл с решительным видом пересел на вышеупомянутый стул, и тот опасно затрещал под его весом.

Такой смешной. Всю ночь он собрался провести в положении сидя на этой развалюхе! Вот тебе и платная палата!

— Я не позволю тебе спать на стуле! Ну, что за бред? Иди сюда! — сдвинувшись на самый край, я поманила Кирилла к себе.

Довольно промурчала, наблюдая за тем, как мой Воронов Кирилл с армейской сноровкой избавился от одежды, в одних боксерах залезая ко мне под одеяло.

— В тесноте да не в обиде! — ласково прошептал он, обвивая меня руками.

Наши лбы соприкоснулись.

Взгляды пересеклись.

И внутри у меня что-то разлетелось…

Лопнула последняя струна моего хлипкого самообладания.

Вцепившись в него руками, я спрятала лицо у Кирилла на груди, и дала волю слезам. Горячие кривые дорожки стекали по моему лицу, а я все плакала, и никак не могла остановиться.

И вроде радоваться надо…

Сама не знаю, что оплакивала… Дурочка.

— Все будет хорошо, Алин. Мы справимся, — продолжая сжимать меня в руках, Кирилл откинулся назад, облокотившись на изголовье кровати. — Сокровище… Теперь у меня есть, ради кого жить. Ты и наш ребенок. Мы непременно справимся…

Не знаю, сколько времени длилась наша обоюдная нирвана.

Вдруг на душе стало так легко.

Грозовое облако пролилось проливным дождем.

И в душе у меня расцвел прекрасный сад.

Объятия моего Кирилла имели целебные свойства.

Прильнув к нему, я слабо улыбнулась.

— Доктор Кирилл пришел…

Я провела суматошное утро. Обход. Анализы. Консультация с заведующей отделением. Но ближе к обеду, переехав в семейную палату, я, наконец, почувствовала долгожданное облегчение.

Самочувствие полностью пришло в норму — ни выделений, ни тянущей боли больше не наблюдалось. Похоже, Воронов обладал магической способностью меня исцелять.

Только тошнота, увы, так никуда и не делась, однако для первого триместра это считалось нормой. Главное, чтобы малышу было хорошо, а я уж как-нибудь потерплю.