– Оставлю, не сомневайся, – верноподданнически заверил его Леон.

– Да что они там, оглохли? – буркнул Макс в телефонную трубку и умолк, дожидаясь ответа.

Телефон оставался нем.

– Что-то со связью не то, – сообщил Макс Леону. – На линии глухо. Должно быть, опять эти пришельцы…

Тут он заметил, что экран телевизора тоже погас.

– Да что происходит-то? Что за фокусы… кому это вдруг со мной шутить вздумалось? – испуганно озираясь, забормотал он. – Ничего не пойму!

Леон, стоически потягивавший молочный коктейль, лишь недоуменно пожал плечами в знак того, что тоже не знает ответа… однако его мясистые, вислые щеки побледнели как мел.

– Поздно, – вздохнул Макс. – Опять меня опередили, Леон. Похоже, я нажил себе врагов куда могущественней, сильней нас с тобой… и даже не знаю, кто они таковы.

Повесив трубку, он надолго умолк, замер в ожидании, не сводя глаз с безмолвного, темного телеэкрана.

– Сводка псевдоавтономных новостей, – внезапно раздалось из динамика телевизора. – Ждите начала, не отключайте приемников.

Все вокруг разом умолкли. Джим Брискин, переглянувшись с Эдом Файнбергом и Пегги, вновь устремил взгляд на экран.

– Товарищи! Граждане Соединенных Штатов Америки! – все с той же внезапностью заговорил механический, безликий голос из динамика телевизора. – Междувластие завершилось. Положение дел возвращается к норме.

Те же слова, отпечатанные на бумажной ленте, плавно прокручиваемой перед объективами телекамер в Вашингтоне, округ Колумбия, поползли от края к краю экрана. «Уницефалон 40-Д», подключившийся к коаксиальному кабелю, воспользовался законным, традиционным правом и в обычной манере прервал все другие трансляции. Звучавший из динамика голос синтезировали вербализационные агрегаты, органы речи электронной гомеостатической системы.

– Избирательная кампания немедленно прекращается, – объявил «Уницефалон 40-Д». – Это пункт первый. Резерв-президент Максимилиан Фишер лишается всех полномочий. Это пункт второй. Пункт третий: инопланетным пришельцам, вторгшимся в нашу систему, объявляется война. Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами…

«Вот и все», – с замиранием сердца подумал Джим Брискин.

– Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами на экранах этих устройств, – продолжал монотонный, ровный, точно горное плато, голос в его наушниках, – настоящим официально предписывается прекратить всякую политическую деятельность и впредь воздержаться от таковой вплоть до предъявления органам юстиции убедительных доводов в пользу отмены данного ограничения в правах. До тех пор какая бы то ни было политическая активность ему в интересах общества запрещена.

– Все, – невесело улыбнувшись Пегги с Эдом Файнбергом, объявил Брискин. – Крышка. Совать нос в политику мне с этой минуты официально запрещено.

– Запрет через суд оспорить можно, – тут же возразила Пегги. – Хоть до Верховного суда дойти! Бывало, они отменяли решения «Уницефалона», – добавила она, положив руку на плечо Брискина, но Брискин отодвинулся прочь. – Или ты не хочешь судиться по этому поводу?

– Ладно. По крайней мере, меня не лишили всех полномочий, – со вздохом откликнулся Брискин. Устал он – словами не передать как. – Я просто рад, что эта машина опять заработала, – добавил он, чтоб хоть немного ободрить Пегги. – Это ведь означает возврат к стабильности… а стабильность нам на руку.

– А чем ты намерен заняться дальше, Джим-Джем? – полюбопытствовал Эд. – Снова пойдешь на поклон к пиву «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», постараешься вернуться к прежней работе?

– Ну, нет, – пробормотал Брискин.

Нет, это уж точно, однако… отказаться от вмешательств в политику он просто не мог. Не мог выполнить предписания системы решения задач чисто биологически. Рано или поздно – к счастью ли, к сожалению – он снова заговорит.

«Ручаюсь, Макс тоже прежней позицией не удовольствуется: натура, как и мне, не позволит. Может, действительно опротестовать запрет? Подать встречный иск… к суду „Уницефалон 40-Д“ притянуть? Замечательный выйдет процесс: истец – Джим-Джем Брискин, в роли ответчика – сам „Уницефалон 40-Д“! – с улыбкой подумал он. – Только тут адвокат требуется хороший. Куда лучше новоявленного гения юриспруденции Леона Лайта, родственничка Макса Фишера!»

Подойдя к чуланчику крохотной студии, откуда велась трансляция, он снял с вешалки пальто и сунул руку в рукав. Путь обратно, из-за орбиты Плутона на Землю, всем троим предстоял долгий, и мешкать с отлетом не стоило.

– Ты что же, вообще не собираешься вернуться в эфир? – удивилась двинувшаяся за ним Пегги. – Хоть на минутку, чтобы закончить программу?

– Не собираюсь, – подтвердил Брискин.

– Но ведь «Уницефалон» сейчас повторит сообщение, отключится, и что останется в эфире? Пустота? Нет, Джим, по-моему, так не годится. Взять и молча уйти… не верю! Не в твоем это характере.

Джим Брискин замер на пороге студии.

– Ты же слышала, что он сказал. Как на мой счет распорядился.

– И все же эфир пустым не оставляют, – возразила Пегги. – Что такое пустота, Джим? Вакуум, чуждый самой природе! Не заполнишь вакуум ты, его заполнит кто-то другой. Смотри, «Уницефалон» уже заканчивает! – воскликнула она, кивнув в сторону телевизора.

Действительно, строка текста доползла до конца, и экран вновь сделался безжизненным, темным.

– Видишь? Давай, Джим! Таков твой долг, сам понимаешь, – сказала Пегги.