– Послушайте, – осененный внезапной идеей, обратился он к Рэгсу, – сложите-ка мне еще песню. Прямо сейчас.

– Кажется, понимаю, мистер Ада, – с сочувствием взглянув на него, откликнулся Рэгс. – Балладу о вашей бывшей жене, Зое. Я насчет этого уже думал, и песня, в общем, готова. Слушайте:

– Не старайтесь обелять меня, Рэгс, – оборвал его Ада. – Я виноват не меньше. Не стоит валить все на Макса, будто на мальчика для битья.

– К тому же, – подал голос доктор Ясуми, до сих пор тихонько сидевший в уголке кабинета и слушавший их разговор, – в ваших балладах, Рэгс, президенту Фишеру приписывается чересчур уж много заслуг. Вот, например, в балладе об освобождении Джим-Джема из тюрьмы вы целиком относите благополучный финал на счет раскаяния, морального преображения Макса Фишера. Так не пойдет. Освобождение Джим-Джема должно целиком и полностью стать заслугой мистера Ады. По данному поводу я даже сложил стихи сам. Слушайте, Рэгс, вникайте.

Откашлявшись, Ясуми продекламировал нараспев:

– Пожалуйста. Ровно тридцать три слога, – скромно потупившись, пояснил доктор Ясуми. – Древнеяпонский поэтический стиль, хокку, в отличие от английских и североамериканских баллад не требует рифмы, однако стихи должны бить прямо в точку, что в данном случае и есть главное. А вы, Рэгс, сделайте из моего хокку балладу, о'кей? В своей типичной манере – куплеты, размер, рифма, эт сетера, эт сетера… и так далее, и тому подобное.

– Во-первых, у вас там не тридцать три, а тридцать четыре слога, – заметил Рэгс. – А во-вторых, я, личность творческая, к указаниям, что и как сочинять, не привык. Мистер Ада, у кого я работаю – у вас или у него? Помнится, с ним я никаких договоров не подписывал!

– Сделайте, как он советует: голова у доктора светлая, – распорядился Ада.

– О'кей, – проворчал Рэгс, – однако, соглашаясь работать у вас, я на подобное не рассчитывал.

Изрядно насупившись, он ретировался в дальний угол кабинета – думать, размышлять, творить.

– Что вы такое затеяли, доктор? – спросил Ада. – Чего ожидаете добиться?

– А вот посмотрим, – с загадочным видом ответил доктор Ясуми. – Есть у меня гипотеза насчет псионического дара нашего куплетиста. Возможно, подтвердится, но может, и нет.

– Похоже, вы полагаете, будто точность формулировок в балладах Рэгса очень многое значит, – заметил Ада.

– Вот именно, – подтвердил доктор Ясуми, ободряюще улыбнувшись Аде. – Не меньше, чем в юридических документах. Потерпите, Ада, и, если я прав, со временем сами поймете, в чем дело, а если ошибся, мы в любом случае ничего не теряем.

Тишину президентского кабинета нарушил телефонный звонок.

– Макс! Макс! – взволнованно закричал его кузен, генеральный прокурор, на том конце линии. – Слушай, Макс, доехал я до федеральной кутузки, где держат Джим-Джема, чтобы аннулировать все обвинения против него, как ты распорядился, и знаешь что? Он… э-э… исчез он куда-то, Макс, – с запинкой признался Леон. – Нет его здесь, понимаешь!

Судя по голосу, разнервничался генеральный прокурор не на шутку.

– Но как он оттуда выбрался? – скорее озадаченный, чем рассерженный, пробормотал Макс.

– Арт Хэвисайд, поверенный Ады, что-то придумал. Что, пока точно не знаю. Дейла Уинтропа, окружного судью, нужно спрашивать: это он около часа назад подписал ордер на освобождение. Встречу с Уинтропом я уже назначил… как только увижу его, сразу перезвоню.

– Будь я проклят, – протянул Макс. – Выходит, снова мы опоздали…

Машинально опустив трубку на рычаги, он поднялся и крепко задумался.

«Что еще Ада мне приготовил? – гадал он. – Наверняка новый подвох, но какой?»

И тут его осенило: а ведь Джим Брискин непременно вскоре объявится на телевидении, в программе канала «КУЛЬТУРа»! Интересно, с чем?

Однако, включив телевизор, он с облегчением обнаружил на экране вовсе не Джима Брискина, а какого-то куплетиста, бренчащего на банджо… и в следующую же секунду понял, что куплетист поет не о ком ином, как о нем.

– Господи, – вслушиваясь в его пение, выдохнул Макс Фишер, – да ведь так оно в точности и случилось! Именно так я и сделал!