Бобров понимал, с кем придется ему столкнуться, когда он забагрит его, какой поднимется «ветер». И чем пуще наглел Глушаков, тем азартнее хотелось капитану-инспектору накинуть сачок на этого деятеля.

— Доброе утро, — слышится за спиной у Боброва голос Агафьи Мартыновны. — Погодка-то вроде опять слава богу!

— Час зоревый, — охотно вступает в разговор Александр Константинович. — Ты что нынче раньше меня поднялась? Это мне, сторожевому сычу, не спится, а тебе-то чего? Еще петухи не горланили… Квас у тебя поспел?

— Поди выбродился — попробуй.

Бобров снял с легким звоном зеленую крышку с ведерной кастрюли. В нос ударило резким, душистым запахом забродившего солода. Шапкой пузырился газ, пена. Притопив кромкой ковшика разбухшие темные корки, Александр Константинович зачерпнул и стал пить, пофыркивая, как это делают на водопое кони.

— Квас — в самую меру, Мартыновна! Цены тебе, теща, нет! Погляжу — ты, вроде, и молодеть даже стала! Однако займусь — поищу дюжего старичка!

— Не сватай, прошли мои годы…

Агафья Мартыновна улыбается, оглаживает рукой передник. Глаза вопросительные, оттенены снизу дугами буроватых пятен, но глубоких, старческих морщин на лице нет. А зубы — так и вовсе на зависть: ровные, плотные, белые. Красивая была женщина, и теперь еще след былой красоты не истаял. Ксения во многом повторила мать: миловидная, малословная, доброты не отнять, к шутке склонная.

— Надолго ль опять собираешься? — спрашивает Агафья Мартыновна.

— Вон у Ксении пытай, та тебе точно скажет! А я не знаю. Может, неделя уйдет… Тут собаку не забывайте кормить, она мне зимой на охоте нужна будет больше жены… Сами досыта ешьте — не прячьте за пазуху…

С первых дней, как он взял себе в жены Ксению, усвоил Бобров с тещей этакий свойский тон и неизменно следует ему вот уже двадцать два года. Горько ли, весело, а перекинешься шуткой с милой старушкой, найдешь подходящее слово — заботы и отодвинутся, испарится тоска. Грусти только поддайся — одолеет к чертям.

Через форточку, затемненную марлей, на кухню врывалась прохлада. С уличной стороны пищали, толклись комары. Комар-пискун был нынче в большом расплоде: многоводье, тепло. Гнус досаждал ужасно, а Бобров ему все-таки радовался: комариные личинки помогут вскормиться малькам, что зародятся после нынешнего нереста. Комар в природе не бесполезен, об этом всякому не мешало бы знать. Но не приведи всевышний оказаться летом в тайге ли, в лугах без мази и накомарника! Белого света не взвидишь. Под писк комаров только в пологе крепко спится. На катере на ночь приходится плотно задраивать иллюминаторы.

На улице Солнечной, возле дома Боброва, гнуса тоже хватало. Рядом болото, лес, чуть подальше — река Панигатка, за которой луга и согра. Живет Старший Ондатр на южной окраине Медвежьего Мыса. В конце пятидесятых вот здесь, на пустыре обосновались первые нефтеразведчики, поселились сперва в вагончиках, а позже дома построили. В одном из таких и получил квартиру Бобров — в первом бараке, и номером первую — выше не дали. Строение брусчатое, в два этажа, от времени почернело. Окна Бобровых выходят с одной стороны во двор, с другой — в палисадник. Ограду замыкают сараи, за оградой возвышаются у болотца два вместительных туалета на сваях, напоминая туземные хижины. Между этими сооружениями «красуется» свалка, а дальше, направо смотреть, видны огороды. Возделанная земля есть не у всех, живущих в этом доме на Солнечной. Это уж кто как сумел развернуться. Александр Константинович, имея желание и силу, распластал целик, за годы удобрил его коровяком, облагородил, взрыхлил землицу. А она тут — тяжелая: глина с песком. Но на старание и труд отзывается, платит как может. Растут картошка и овощи, разная запашистая и полезная зелень, вроде укропа с петрушкой, чеснока с луком. Дочь Снежана понасажала цветов: отдыхайте, любуйтесь, родители! Эх, было бы только время любоваться и отдыхать. У отца вечно спешка, дела. У матери с бабушкой досуга побольше…

Наперед огорода на подворье капитана-инспектора рыбоохраны появились хлев для коровы и поросенка, баня с предбанником и парной. Мужик коренной, сибирский привык жить удобно, с доступным размахом, достатком. Прикидывая по нынешним меркам, Александр Константинович мог бы сказать о себе, что у него хватает всего, а лишнего ничего не имеется. Машины не приобрел — не позволяет мошна. Лодка с мотором, конечно, имеется: без нее в Нарыме летом не сунешься никуда. Ценную рыбу на зиму не запасал. На реке когда — ешь сколько влезет, но домой не таскай, не вводи себя в грех. Чудаковатым казался кое-кому, зато мог открыто смотреть в глаза хоть самому господу богу, не близирничать. Язь, щука, карась, плотва с окунем — этих бери, не возбраняется. К ценным породам они не относятся и запрету не подлежат, можно солить и вялить. Но и такой сорной рыбы Бобров бочками не держал. Принесет, чтобы дома поели, да людям хорошим раздать. Иные так и не верили, что инспектор обходится малостью, кривили ухмылки и внаглую утверждали, что у Старшего Ондатра в кладовке и нельма, и осетрина, а икру черную — ложками ест и вином запивает. Болтают и пусть: на чужой роток не накинешь платок.

Икру он, конечно, ел иногда на «Гарпуне». Подъезжали к бригаде гослова, угощались — бывало дело. На песках рыбаки стрежевыми неводами вылавливали осетров, потрошили их тут же на льду, протирали икру и солили в бочонках по всем правилам. Это было, как праздник, когда гослововцы потчевали деликатесом рыбоохранную службу. За риск, за старание. А так, в основном частик на каждый день шел — в ухе, жареный, вяленый или копченый. Шутил Бобров, что ценная рыба потому ценная, что она, если подряд ее в пищу употреблять, приедается уже на второй день. А тот же карась охотки не отбивает, от него по утрам жиром не отрыгивается.

Недоверие у некоторых к праведной жизни Боброва возникло по той причине, что неправедно живет его начальник по службе, молодой районный инспектор Ника Фролкин.

Тот стерлядь готов уплетать каждый день и в пироге, и жареную с картошкой ломтями на сковородке, и горячекопченую. Не жаловал разве сырую, как все тут чалдоны, да и не только они, но под водку, до которой Фролкин был просто жаден, заглатывал кусочек-другой чушатинки. Красная рыба у Фролкина не переводится, и Ника на ней «политику строит». Давно ли он стал у кормила, давно ли живет в Медвежьем Мысу, а дом у него — домище, усадьба — усадьбища, машину себе приобрел, и вообще лаптем щи не хлебает. Бобров в рейд брал сало да хлеб, а Фролкин — свиные паштеты, гусиные, импортные, колбасы копченые. Молод, да жить умел…