— Здорово, Яша! — Бобров как-то сразу повеселел. — Рано ты удить собрался. Поди и не клюет! Июнь — на рыбу плюнь.

— Когда наживишь пожирней да потолще — клюет! А не поймаем, так петуха в котел!

— С кем едешь?

— Да тут с одной. Должна подойти… Пепси хочешь? Прямо из холодильника.

— Где достаешь?

— Из Новосибирска привозят. Там ведь у них завод. Мы — водку американцам, они нам — бодрящее пойлице! Меняем шило на мыло.

— Ты еще в отпуске?

— Пять дней осталось.

— Поднимайся на борт нашего корабля. Чуток посидим.

Бобров сходил в каюту, принес стаканы и конфет. Пепси-кола была настолько холодной, что у Старшего Ондатра перехватило горло и заныли зубы.

— Потрошить опять едешь? — подмигивая, спросил Пинаев, вяло разжевывая конфету.

— Это ты у себя там кромсаешь, а мы охраняем рыбу. — Старшему Ондатру Пинаев нравился, но встречались вот так они редко. — Ты поди по своей клиентуре соскучился?

— Да нет. Без меня там обходятся. Да и бедняги мои не ропщут. А уж как ты своих тронешь, то они и пищат, и кусаются, и картечью стреляют. Опасны живые, не мертвые… Вот сравнить меня и терапевта. Один жаловался, что некоторые больные, когда им бюллетень не дают, так сильно начинают изображать насморк, что чихают врачу прямо в лицо, не отворачиваясь. Хорошо, если этот больной не заразный! А если он вирусами начинен? И марлевая повязка не спасет.

— В таком случае, Яша, тебе бояться действительно нечего, — рассмеялся Бобров. — Скажи, разговоры о рыбоохране в поселке идут?

— Что о вас плетут, ты и сам знаешь. Главный объект снабжения — Ника Фролкин. Считают, что он умеет держать нос по ветру.

— Люди скажут! Им палец в рот не клади. — Бобров глядел на струящуюся за бортом воду. — А нас сегодня воришки нагрели! Не думано, не гадано, а сталось.

— Отомстил кто-то вам, я думаю, — предположил Пинаев, скатывая в ладонях шарик из конфетных оберток.

— Мальчишки, наверное, — сказал Бобров. — На лимонад, и то позарились. — Он повернул лицо к яру и тут же воскликнул: — Кого я вижу! Любка топает. Это к тебе, Яша?

— Ко мне. Не ревнуешь?

— Боже избавь! — рассмеялся Старший Ондатр, откидываясь на спинку сиденья и кладя руку на голую грудь. — Насчет Любки надо Фролкина подковыривать. Он в ее огороде частенько петрушку рвет! Ты с ним, смотри, не сцепись.

— Устаревшие сведения, — замотал головой Пинаев. — Любка ему давно отходной дала… Тихо, она идет.

Свежая молодуха, невысокого роста, полная, направлялась к мотолодке Пинаева. На ней туго сидел олимпийский костюм малинового цвета. Она бухнула рядом с пинаевской сумкой свою — глухо звякнуло стекло, гулкнул дюралюминий лодки, рассыпался нагловатый Любкин смех.

— Любша, как давно я тебя не видал! — нарочито взволнованно крикнул ей Александр Константинович. — Что несешь — петуха? С петухом или курочкой на рыбалку теперь самое время ездить: рыбка на лугах пасется — червячком ее не прельстишь!

— Зубоскал ты хороший, Старший Ондатр! — звонко откликнулась Любка. — Думаешь, что не добудем на уху?

— Да попробуйте. Только приговаривать надо, мол, клев на уду — шиш добуду!

— На крючок не пойдет — подолом зачерпнем! — озорничала молодуха.

— Не возбраняется! — Бобров подбоченился, провел пальцем по мнимым усам. — Лови подолом, только смотри, чтобы какой налим мимо не проскользнул!

— Мы с Яшей опытные — не упустим! — отбрила Любка.

Работала она в коптильном цехе Медвежьемысского рыбозавода. В отпуск на сторону ездила редко, любила больше шалаши и костры. Бездетная, незамужняя женщина, она с радостью пускалась бродить поближним и дальним приобским местам.

У Любки были глаза удивительные: левый напоминал лимонный топаз, правый — дымчатый, и зрачки постоянно блестели.

Пинаев пошаливал с Любкой, как временно влюбленный в нее, скрашивал отпускную скуку. В нем тоже неистребимо жил дух скитальца. Боброву такие бродяги нравились.

Пинаев и Любка столкнули лодку, сели и помахали ему. Мотор взревел, дюралька окуталась пеной и брызгами, направляясь к Оби. Старший Ондатр отчего-то вздохнул, сладко потянулся и опять стал глядеть на яр, ожидая Фролкина и Сандаева. Но яр был пуст. Лишь по крутому спуску брели коровы, влекомые запахом сочной травы на луговой стороне Панигатки.

«Ну и Любка! — усмехнулся в душе Бобров. — Отбортовала Нику Фролкина, и никаких гвоздей. С Пинаевым так же поступит».

Старший Ондатр стал думать о Фролкине. Нике было немногим за тридцать. У него были диплом преподавателя физкультуры, но эта работа Фролкина не прельщала, из школы ушел он в пожарники, однако и там не поладилось: никакого «навара». Хотелось пролезть ему в рыбоохрану, и Ника пролез… при помощи доброй бобровской души. Хватился Старший Ондатр, что Федот оказался не тот, понял, что провели его, старого воробья, на мякине, да уже было, кажется, поздно…