Люд на песке сидел с виду дикий. Выделялся один верзила, черный, как головня, голый по пояс и весь заросший волосом, и волос колечками завивался… Ухмыляясь чему-то и выпучив котелком живот, верзила наматывал на палец кольца волос, оттягивал их и состригал черными ножницами. Отхватит клочок — в воду бросит и смотрит, как течение уносит часть покрова его… Чудной человек стоял на песке, странный!

Иван Демьяныч приткнул лодку ниже песчаной косы, чтобы не помешать рыбакам. Вылезли они, размяли затекшие ноги и онемевшие поясницы. На песке виднелись не одни человеческие следы: тут лось проходил, и глухари бродили.

Верзила, похожий на мериноса, продолжал, как ни в чем не бывало, стричь себя выше пупа.

— Погоди, парень, остановись! — озорно крикнул Нитягин направляясь к нему. — Скоро зима упадет, а ты добровольно шубу снимаешь!

— Мне в этих широтах не зимовать, — отвечал верзила. Он отхватил еще клок и опустил ножницы. — Туда вернусь, откуда прибыл!

— И откуда же? — спросил Федор Ильич, оглядывая рыболовов. — Издалека?

— Мы все омские тут. Приехали шишки бить.

— А что же не бьете? — поинтересовался опять Синебрюхов.

— Лазить боязно. Один уж сорвался, колено расшиб, бок порвал — в палатке лежит… Ждем, когда шишка сама падать начнет. Сырая еще, от удара прислоном не сыплется. И кедр вообще не лазовой: сучки высоко.

Оказалось, что здесь целый табор, человек тридцать, все без навыков в шишкобойных делах. Забросил сюда их промхоз вертолетом, снабдил продуктами, снаряжением и ждет пятнадцать тонн ореха по договору, по пятьсот килограммов с носа.

— Не взять вам столько. Безнадежное дело! — махнул рукой Нитягин.

— Знаем, что нас ожидает, — сказал верзила. — Поробинзоним, и то хорошо!

— Язи-то ловятся? — поинтересовался Федор Ильич.

— Замучились. Хоть рыбозавод открывай… Вон на куканах у каждого десятка по два! — заговорили в голос сразу несколько человек.

Путешественники задерживаться не стали. Шли ходом, без остановки, еще часов пять. От стрекота «Вихря» звенело в ушах. Близился вечер, пора было где-то вставать на ночлег. Показалась на берегу избушка-землянка, видно, чей-то охотничий стан. В ней и расположились.

Тишина разливалась сковывающая. Не хотелось говорить, делать резких движений, и ждали чего-то таинственного, неожиданного. И вот в предвечерний час увидали они малый клин журавлей: семь птиц тянуло в южную сторону. С неба упали клики — загадочный и волнующий птичий язык. Федор Ильич стоял и смотрел на журавлей с приоткрытым ртом, запрокинув лицо, а Иван Демьяныч тем временем юркнул к лодке, взял малокалиберную винтовку и выстрелил с упреждением по журавлиному клину… Далеко до птиц было, может, метров четыреста, но один журавль, средний, култыхнулся, стал бить беспорядочно крыльями и быстро терять высоту. Тревожный крик пронзил пространство, вся стая смешалась, пошла вниз за раненным журавлем и опустилась где-то за ближним лесом, должно быть, на болоте…

— Что ты наделал?! — вскричал Федор Ильич. — Ты убил журавля!

— Ранил… — потерянно ответил Нитягин. — Не ожидал от себя такой меткости. Так далеко было! Вот зараза…

…Молча легли на покой. Ни чай, ни уху не варили. Федор Ильич думал, что это дурная примета. Не будет их путь гладким. Что-то станется, так это просто не обойдется. И он долго не мог уснуть, за живое задетый нелепой случайностью. Нет, не случайностью вовсе, а злонамеренностью: не подними Нитягин винтовку, ничего бы и не было…

— Не бухти, — толкнул его локтем в спину Иван Демьяныч, тоже не спавший. — Молчишь, а я чую — пыхтишь на меня. Мало ли что бывает в тайге с человеком, когда у него в руках ружье!

И утром Синебрюхов молчал, точно зуб у него разболелся. Попили чаю, поехали. Опять им попался встречный, на обласке теперь. Тоже ехал, как и тогда, но не пустой — с глухариной охоты. По пескам глухарей везде было много. Любит эта древняя птица порыться в песочке, поискать камешков… Остановились поговорить, перекурить.

Остяк росту был малого, как почти все люди его племени. Сухой, будто хвощина, но с веселым светом в глазах. Назвался он им Ефимкой, стало быть, из крещеных. Доходили в старое время и сюда попы-миссионеры, брали местное население под православную веру.

Ефимка тут же выбросил из своей лодки-долбленки на берег двух копалух, когда узнал, что дичи боровой у них нет — не стреляли, а жирные осенние утки изрядно уже надоели. У остяка котелок с собой был — ведро целое… И задымился сушняк, занялся резвым пламенем.