У остяка и собака была — как ему жить в тайге без собаки! Красный, мохнатый пес лежал у лодки, водил изредка носом и мудро помалкивал. Ефимка сказал о собаке, что она у него больно ловчая, идет на лося и медведя, берет соболя. И глухаря поднимет, облает. На каждого зверя и на каждую птицу у нее свой голос.

Нитягин к остяку приставать стал — меняй, мол, давай пса за спирт! Спирта у них в запасе было литров десять — Нитягин настоял взять. В тайге, если сам не добудешь, то за спирт все достанешь. Ушлый был человек, Иван Демьяныч! С дальним прицелом!

У Ефимки при упоминании «огненной воды» глаза заблестели, будто горящие угольки раздувать ветром стало. Начал он губы жевать и облизываться. А Нитягин все больше старался жажду его распалить.

Известно, чем бы кончилось дело, но Федор Ильич, посуровев лицом, поднялся на Ивана Демьяныча, стал его тут же укорять, что он, мол, собирается поступить, как поступали когда-то купцы-разбойники.

— Не завел себе доброй собаки — на чужую рот нечего разевать. Ефимка — душа открытая. Ефимка — охотник не как мы с тобой. Он завтра проспится, вспомнит, что пропил собаку и утопится с горя в Тыме!

И узелок меновых отношений, уже было начавший стягиваться, был резким налетом Федора Ильича рассечен.

Слушая слова Синебрюхова, Ефимка кивал одобрительно, посверкивал узкими щелками глаз. Он сходил в бор, нарвал брусничных листьев, заварил из них чай. Красный чай настоялся, целебный…

Копалухи сварились довольно быстро — были из молодого выводка. Перед тем как приняться за них, Нитягин расщедрился — налил всем по маленькой кружечке спирта. Была у него такая посуда с собой — в кармане куртки таскал. Ефимка повеселел окончательно, сказал, что карамо его близко отсюда, можно, дескать, заехать, взять у него рыбы копченой и вяленой.

— Рыбу мы сами ловим, — ответил Иван Демьяныч. — А вот если запасец мехов имеется…

— Завсегда! — обрадовался Ефимка. — С прошлого года придержал белок, выдру, двух соболей — черных, как угольки!

— Другой табак! — в свою очередь оживился Митягин. — Я соболей возьму, а друг мой — выдру! — И покосился на Федора Ильича.

Тот задумался. Разговор о мехах его заинтересовал. Недавно он справил себе пальто — сукно английское, цвета маренго, а воротник — черный каракуль. А каракуль Федор Ильич не любил за его блеск и холодность тона. То ли дело — меха с подпушком и длинной остью! О выдре давно он мечтал.

— Выдру можно бы взять, — выдал свое желание Синебрюхов.

— Бери, бери! — радел Ефимка, как будто не отдавал, а сам приобретал что-то. — Все берите — отдам!

— Сколько просишь? — спросил настороженно Иван Демьян ыч.

— Денег — не надо! На что мне тут деньги? Ехать Напас далеко и некогда мне. Ягоду надо брать — бруснику, клюкву. Орех собирать. Снег упадет — белку ходить стрелять… Деньги себе оставь. Спирт отливай!

— Литровки три хватит? — скосил глаза Нитягин. — Это шесть пол-литровых бутылок, имей в виду!

Остяк подумал и закивал:

— Ладно, ладно! Поехали, паря…

С Ефимкой они распрощались дружески, обещали заехать к нему на обратном пути.

— Видишь, как оно все обернулось! — ликовал Иван Демьяныч. — А ты каркал, как ворон на суку, беду ворожил…

— За журавля тебе нету прощения, — насупился Федор Ильич, — И остяка, если по правде сказать, мы надули.

— Он здесь этой пушнины знаешь сколько берет? До хрена! Не обеднеет.

Иван Демьяныч больше не спорил, не возражал. И Синебрюхов тоже умолк. Видать, надоело обоим без конца препираться. Нитягин целиком ушел в свою работу: он правил лодкой.

Шли без задержки до самого вечера. Но с наступлением сумерек плыть стало опасно. То и дело встречались карчи, лесины, замытые с комля и торчащие из воды тонкими, сухими вершинами. Если на такой штырь налететь — пропорешь днище, и тогда уж, дай бог, остаться в живых. Останешься — строй плот и выбирайся к жилью самосплавом. Только представишь опасность и уже берет дрожь, сжимается сердце…

Нагнали моторку. Движок у нее барахлил, и хозяин лодки, молодой, среднего роста парень, весь перепачканный маслом, что-то пытался налаживать. Лодка была приткнута к песчаному берегу и возле нее, по косе, ходила цветущего вида женщина, сбитая, статная. Она отмахивалась от мошки целым пучком еловых веток, терла шею, хлестала себя по коленкам. У нее был тоскливый взгляд — и от досаждающих мошек, наверно, и от неполадок в моторе.

Спросили, куда они едут.

— В Компас, на метеостанцию, — отозвалась женщина, хотя обращались с вопросом к парню. Видно, тот был слишком рассеян и удручен.

— Мы ночевать собираемся в заброшенном Пыль-Карамо, — сказал Нитягин. — По карте смотрели — недалеко вроде. Как отремонтируетесь, так приставайте к нашему шалашу хлебать лапшу!

— А может, к стану — есть сметану? — шуткой на шутку ответила женщина.

— Корову давно не доили, — расплылся в улыбке Нитягин. — А лапша правда есть.