Кор сбросил пепел в пепельницу и грустно покачал головой.

– Мне уже не нужно никому ничего доказывать, я здесь работаю больше двадцати лет. А ты в начале пути. Смотрят на все. И каждый раз, когда ты напрягаешься в моем присутствии, это замечает Грин. И точно – Карлин.

– Ой, да ладно…

– Не ладно, – оборвал Даниэль. – Поверь мне, оба обратили внимание на твое поведение. Тебе это нужно? Чтобы интересовались твоими отношениями со мной? Или ты все-таки хочешь, чтобы, глядя на тебя, они видели не обиженную девчонку, а перспективного специалиста?

Ада вспомнила озабоченный взгляд Карлина, вспомнила, как Грин следил за ней своими немигающими синими глазами, и поняла, что отец прав. И от этого стало жутко обидно. Буквально до слез. Снова. Зажмурившись, она медленно выдохнула.

– Ладно. Но мы не друзья. И я тебя не простила.

– Как знаешь.

Он больше ничего не сказал, развернулся и ровным шагом направился внутрь, чтобы приготовить Перо к последней встрече с семьей. А Адарель вдруг подумала, что, наверное, ему больно и страшно видеть в ее глазах только неприятие. Наверное, это она запуталась в своих масках, выстраивая границы, которые никогда не были нужны. А у него все просто: эту не люблю, ту люблю. И как он ей братика или сестричку не заделал? Так легко было бы свалить разрыв семьи на чужого ребенка. А не получалось.

Впрочем, Ада не понимала, чем эта выскочка Грант лучше ее матери. Не понимала! Она даже не красива.

В чувства ее привел телефонный звонок. Сообщили о приезде Кристиана и Жаклин Бальмон. Ада набрала воздуха в легкие, снова задержала дыхание, будто только так могла проветрить голову и выбить оттуда лишние переживания, потрясла руками, распрямила плечи и отправилась встречать.

Кристиан Бальмон поразил ее своим видом. От него веяло духом старой аристократии. Зрелый мужчина лет сорока – сорока пяти держался отстраненно. Идеально ровная спина, мягкая, но отчужденная забота о дочери – нескладном беловолосом подростке (явно осветляет и без того соломенные волосы) с пронзительными лазурными глазами. Девочка была бледной как смерть и худой как скелет. Большие наушники перекрывали половину головы. А месье Бальмон казался спокойным как удав. Только его холодные серо-стальные с бирюзой глаза внимательно ощупывали помещение.

– Здравствуйте, месье Бальмон, – заговорила Ада по-французски. – Меня зовут офицер Адарель Розенберг, я профайлер, работаю с доктором Марком Карлином. Спасибо, что прилетели в Треверберг! Сейчас я должна буду сопровождать вас на не очень приятную процедуру, но, к сожалению, регламентированную законом и необходимую. После этого с вами и мадемуазель Жаклин хочет поговорить руководитель следственной группы детектив Аксель Грин.

Бальмон выслушал эту тираду, произнесенную на одном дыхании, спокойно, даже не пытаясь вставить слово. Эта выдержка Аду восхитила. И ее тут же укололо чувство вины. И стыд. О, стыд! Она должна была остановиться после приветствия и дать ему возможность ответить!

Она всегда тараторит, когда волнуется. Непозволительно. Да-да, она еще только стажер, но уже закончила академию и должна вести себя соответствующе и не позорить Карлина. Не позорить наставника, альма-матер и… отца.

Ада улыбнулась, маскируя за улыбкой смущение. Прохладные глаза бывшего мужа Анны Перо наконец остановились на ее лице, и девушка замерла, пойманная в капкан его сдержанного обаяния. Он старше ее почти в два раза, но почему-то эта разница совсем не чувствовалась. Зато ощущалось другое. Этот мужчина пожил жизнь и точно знает, чего хочет. Знает, как добиться желаемого и что потом с ним делать.

Ада с трудом перевела дыхание, думая, какого черта Перо развелась с таким шикарным мужчиной, и, развернувшись, пошла по коридорам управления, чувствуя меж лопаток пристальный взгляд француза.

– Пап, а можно я тоже пойду? Я хочу увидеть маму.

Голос Жаклин оказался неожиданно уверенным и спокойным. Как будто она под транквилизаторами. Ада остановилась и поймала озабоченный взгляд Бальмона.

– На лице маска, – качнувшись к нему, негромко заметила она.

– Ты не узнаешь ее, моя девочка.

Жаклин насупилась, но упрямо пошла вперед.

– Ну и пусть. Я имею право хотя бы взять ее за руку! В последний раз.

Ее голос упал до шепота. Ада догнала девочку, но не решилась коснуться ее плеча, прекрасно зная, что не имеет права на фамильярность даже с подростком. За ней наблюдает Бальмон.

– Офицер Розенберг, – негромко позвал Кристиан. – Я считаю, что Жаклин имеет право принимать подобные решения самостоятельно.

– Со стороны полиции препон не будет, месье.

До секционной они дошли в молчании. Молчали даже в лифте, где Ада встала лицом к дверям, чтобы не выдавать себя бессмысленными изучающими взглядами. Мог ли этот мужчина быть причастен к смерти жены? В дочери он вроде не чает души. По меньшей мере его жесты, тембр голоса и даже выражение глаз и лица, когда он обращался к Жаклин, свидетельствовали о глубокой привязанности. Тот, кто любит детей, может ли убивать?

Да. Конечно да. Человек может любить что удобно. И убивать, любя, из любви и во имя любви. Кого мы пытаемся удивить в двадцать первом веке?

Ада проводила их в специальную комнату, созданную как раз для опознаний. Здесь был диван, небольшой столик с напитками, салфетками, нашатырным спиртом и нюхательными солями – словом, всем, что может понадобиться в столь щекотливой ситуации.

Жаклин скинула с белобрысой головы наушники. Плеер она не выключала, но никаких звуков не было. Значит, все это время она просто пряталась за наушниками, как за маской. Чтобы ее не трогали. Чтобы она могла сама выходить к миру в тот момент, когда посчитает это необходимым. Как это по-подростковому. Ада удержалась от улыбки. Она понимала эту девчонку: сама росла с музыкой в ушах, особенно когда ушел отец.