Она качнула головой, и рыжие волосы рассыпались по плечам. Она забыла про все на свете, не сводя холодных, взрослых, но совершенно мертвых глаз с профайлера.

– Ты скажешь Грину? – шелестящим шепотом спросила пациентка.

Он покачал головой.

– Зачем мне это?

– Ха!

– Думаешь, это начало серии, а не ее развитие?

– Кто-то готовится и пробует. Как мой брат. А кто-то сразу не совершает ошибок.

– Как ты?

Она очень медленно кивнула и закрыла глаза.

Карандаш Аурелии больше не скрипел.

В кабинете коллеги Марк молча достал из бара виски, рокс и плеснул себе янтарной жидкости. Баррон стояла у окна и курила. Он не помнил, видел ли ее хоть когда-нибудь в таком состоянии. Чтобы она курила? Нервно теребя пальцами фильтр, а другой рукой комкая белый халат.

– Как ты это сделал? – нервно спросила она.

Марк резко развернулся.

– Сделал что?

– Как ты вывел Эдолу на свет?

– Она всегда была на свету, только ты не хотела этого видеть, – жестко обрубил он. – Скажи Грину. Передай данные в суд. Ее должны судить, а не лечить.

– Она все равно больна.

– Она морочит тебе голову. Хоть раз в жизни, Рея, признай наконец, что не права!

Подобной горячности от него не ожидал никто. Ни Аурелия, изумленно застывшая с сигаретой в пальцах, ни он, замерший посреди кабинета. Их взгляды встретились. Марк запустил пальцы в волосы и с усилием потянул за пряди так, чтобы стало больно. Хотелось закрыть глаза и отвернуться, но он не мог. Его еще потряхивало от напряжения. Вроде бы короткий разговор, но, играя с Эдолой, он невольно распахнул ей навстречу частицу своей души. И теперь она была выжжена дотла чужим скрытым безумием. Чужим мраком и холодом, чужой бездной.

Мир серийного убийцы лишен романтического флера, который ему придают фильмы и книги. Это ледяная пустыня, в которой ты погибаешь, не успев и вздохнуть. Когда ты ведешь сессию или работаешь с таким человеком, ты его контейнируешь, позволяешь ему разместить в себе кусочек своего бессознательного. И если ты не подготовлен, это может сломать. Как обычного психолога, так и профайлера, так и психиатра.

Марк давно не работал с живыми людьми, предпочитая погружаться в психику убийцы на расстоянии. И даже потом, когда убийца пойман и с ним можно спокойно поговорить, это было проще, чем сейчас. В сто раз проще.

Он будет долго болеть и восстанавливаться. А потом долго говорить об этом на собственной терапии. Но пока он сделал то, что должен был. Даже если весь этот разговор – одна большая манипуляция.

– Я позвоню Берне, – чуть слышно сказала Аурелия, – пусть готовит линию защиты. И напишу заключение для прокурора.

– Умница.

Он сказал это значительно мягче, чем имел право. Значительно нежнее, чем хотел. Он просто устал. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, вернуться в управление и продолжить работу, разобрать отчеты и доформировать профиль, он пересек кабинет, отобрал у Аурелии сигарету, затянулся, не сводя с женщины глаз, а потом медленно выдохнул дым ей в губы.

– Марк… – начала она, но договорить не успела.

Этот поцелуй получился злым. Так целуются те, кто сначала друг друга безумно любил, потом ненавидел из-за глупой обиды, а потом ничего – совсем – не чувствовал. Карлин бросил сигарету в пепельницу, обнял женщину за талию и притянул к себе, чувствуя, как медленно, но неотвратимо поглощает его желание, которое он кропотливо запихивал в глубину души, блокируя физические потребности.

Она забросила руки ему на плечи таким забытым, но привычным жестом, запустила пальцы в волосы, выдавливая из самой мрачной глубины глухой стон. Поцелуй стал отчаянным. Невозможным. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Янтарный взгляд психиатра метал молнии. А Карлин вдруг улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он.

Ее рука взлетела для пощечины, но не достигла цели – он ее перехватил.

– За что?!

– За то, что признала ошибку.

Ее глаза заволокло слезами.

– Если поцелуй – это награда, то ты гребаный мудак, Марк Карлин.

Профайлер невесело усмехнулся.

– Мне и так это известно, Рея.

Muse в ушах как образ жизни. Перебивки на Linkin Park как поворот не туда. Отец говорит, она оглохнет раньше времени, если будет слушать тяжелую музыку. Ха-ха, воспитанный на классике Кристиан Бальмон еще не знает, что такое настоящая тяжесть и грязь. Только на такой громкости, обжигающей, как запрещенный коктейльчик у черного входа элитной школы, можно дышать. В тишине и гармонии жизнь получалась серой, как отцовские глаза в минуты усталости, – и ледяной, как глаза мамы примерно всегда.

Жаклин обхватила ладошками большие наушники и плотнее прижала их к голове. В ее глазах стояли слезы, которые ни в коем случае нельзя показать: на нее уставились все журналисты проклятого Треверберга. Но это не имело значения. Потому что прямо на нее с огромного портрета, растянутого на полстены конференц-зала, в последний раз холодно, укоризненно, неодобрительно и отчужденно смотрела Анна. На этом кадре, удивительным образом пойманном фотографом, мама выглядела моложе, чем в жизни. И такой ослепительной, что на ее фоне Жаклин чувствовала себя мышонком. Да, надо было дожить до четырнадцати, чтобы понять, откуда взялось детское прозвище, и почему мама с отцом ругались из-за него.