– Здравствуйте.

Обернувшись к ней, тот радушно заулыбался:

– Здравствуйте. Я - Плющ. Помните? Вы мне писали, как говорит Пушкин Александр Сергеевич, не отпирайтесь. Так какие у нас с вами новости?

– Какие нее у меня для вас новости?
– чуть слышно сложила она.
– И есть, и нету... Написал, а где он, кто его знает.

– А я не за новостями, собственно. Я - на вас посмотреть: какая вы? По письмам судя, женщина вы особенная. Даже за стилем вашим, - не совсем, извините, безупречным, - личность сказывается... Так и что Михей Савельич сообщает?
– в глубине его маленьких, опушенных белыми ресницами глаз неожиданно засветились колючие льдинки.
– Здоров ли?

– Пишет, здоров... Может, чаю с дороги?

– Давно не пью. Не тот напиток... Скоро ли встречать думаете?
– льдинки становились все острее.
– С чем едет, Михей свет Савельич?

– Так я вам водочки, - тяжелое предчувствие, все нарастая, перекрывало дыхание.
– Сама не знаю...

– Благодарствую... Под закуску и поговорим...

Гость хозяйственно разместился, выправил перед собою скатерть, и, пока Клавдия собирала ему, он цепко осматривал комнату, легонько похлопывая круглыми ладошками по столу.

– Так... Так, Савельич... Подал, значит, голос... Так, родимый... Вот и доведется свидеться, как говорят...

– Вот и посоветуйте, - каждое его слово добавляло ей тревоги, - как быть?

– Не мне советовать, не вам слушать... Я вот и сам не знаю, как мне к этому отнестись... Здесь думать и думать надо, а главное - прощать уметь. Вы, женщины, эту тяжкую науку освоили, нам, мужскому сословию, тяжелее... Особенно если кровь замешана.

– Старый он и больной, видно.
– Клавдия подливала и подливала гостю.
– За все отплатил, отстрадал втрое... Выходит, - ее вдруг прорвало, - и вы неспроста за ним ходите... Так что ж, ему на себя руки наложить, что ли, коли всем он вам задолжал?

Гость поднял глаза и спокойно, уже без тени улыбки, сказал:

– Может быть.

И по тому, как он это сказал, Клавдия поняла, что давний ее адресат не так уж прост, каким хочет показаться, обряжая речь свою шутейными присловиями.

– Что же сделал он вам такое?

– Долго рассказывать.
– Плющ выпил, понюхал хлебную корочку, снова взглянул в сторону хозяйки.
– Только вы напрасно беспокоитесь... Я ведь ни мстить, ни счеты с ним сводить не собираюсь... У меня желание скромное, маленькое: в глаза ему посмотреть... Да-да, не удивляйтесь, только и всего.

– Затем и писали столько лет?

– Затем и писал. И еще бы пять раз по столько писал бы. Чуяло мое сердце: жив Михей свет Савельич! Не тот он человек, чтобы не за здорово живешь пропасть, порода не та.

– Вот и простили бы.

– Счетов, как я уже и сказал, сводить не буду и мстить тоже, а простить простить, извините, не могу.

– Прости, говорят, и сподобишься.

– Для этих баек, Клавдия Андреевна, слишком я много бит. Легко прощать, когда это вам ничего не стоит. Списали долг - и все. Но иногда простить значит дать уверовать в безнаказанность. А это ой как дорого аукается, если и не нам, так детям нашим. Наверное, и нам с вами не всегда сладко жилось только потому, что кто-то, когда-то, не подумав, кому-то что-то простил. Щедрость, так сказать, души проявил. А убытки от этого прекраснодушия приходится покрывать нам, и часто - кровью.

– На столько-то загадывать.

– Одним днем только бабочки живут.

– Да и не вольны мы...

– Во всем вольны, если захотим и не побоимся.

– В словах силы нет.

– Есть. Во всем, что истинно, - есть: и в слове и в деянии.

– Вашими бы устами да мед...

– Эх, Клавдия Андреевна, Клавдия Андреевна...

За этим неровным и внешне бессвязным разговором их и застал Андрей, вдруг появившийся на пороге.

– Общий бонжур.
– Он вопрошающе окинул гостя трезвым оком и повернулся к матери: - Сеньку в городе встретил. Говорит - звала.

– Старший мой, Андрейка, - объяснила Клавдия Плющу, а сыну коротко кивнула.
– Садись, не лишним будешь... Что Семушка?

– С попом нашим ходит. По физиономии судя, за жизнь философствуют... Чем могу?

– Вот отца твоего товарищ тоже про письмо спрашивает.

Мужчины коротко, как бы прицениваясь, взглянули друг на друга, и словно два проводка законтачило: от взгляда к взгляду потянуло светом общности и дружелюбия.

– Тяпнем на брудершафт, ребенок, - налил в обе рюмки Андрей.
– Хоть ты и лыс, как яйцо, в тебе есть что-то от черта.

– А я и есть, в некотором смысле, сатана... Грешник только-только голос подал, а я уже тут как тут, с расписочкой.

– Не дави на меня, дитя, я не блокадник... Дай выпить, потом ты будешь исповедоваться.

– Не гони, дед, не гони... Еще успеем... С женщины что возьмешь, а с мужчины можно без околичностей...

– Льстишь, сосунок. Но в общем ты прав. У них, у женщин, всегда так: на глазах когда - убила бы, с глаз долой - в голос. Непонятный народ.

– Это и нельзя понять, это почувствовать надо, милый. У меня, извини, к твоему отцу ох как много претензий, больших причем претензий, а вот взглянул я на нее, только взглянул, по правде, даже и не слушал после, что она там лепетала, но сразу почуял: не смогу, не выдержу, сдамся.