И, уже не думая о том, что предстояло ему еще пройти, чтобы, отыскав по пути занесенного снегом Бондо, вернуться туда, откуда ему удалось с таким трудом вырваться, он повернул обратно.

И об этом, Михей Савельич, и об этом - тоже!

XVI

Как по морю

По синему, по волнистому,

Лебедь белая плывет

С лебедятами...

Нить текла у Клавдии между пальцем следом за песней, и ловкие петельки, нанизываясь одна на одну, выстраивались в узорные рядки вязания.

Вопрос Михея застал ее врасплох:

– Одна?

– Входи. Против окошка сядь, посматривай... Того и гляди кого принесет.

Искательно глядя на нее, он сел и тихо, чтобы только завязать разговор, поискал сочувствия:

– Выходит, один сын и есть у меня, Кланя.

– Семен нынче всем сын. Одно слово, Божий человек. Ему всех жалеть дадено.

– А я-то ждал...

– А чего ты ждал, Михей? Не в красный же угол им тебя сажать.

– И от тебя зябко стало.
– Кровь вдруг прихлынула к его лицу. Губы гневно вздрогнули.
– Потому ты их и собираешь тут, чтоб локти кусал, чтоб слезы твои за дверью у тебя собственными отплакал!

– Твоя правда - с умыслом, да не затем, зачем ты думаешь. Нет, Михей Савельич, совсем не затем. Не сжечь тебе душу, а отогреть хочу, до донышка отогреть. И в них - тоже. Коли мы семьей не уживемся, тогда как же нам с чужими людьми в миру жить? Озлобиться легче, чем сократить себя перед другим, только теплее нам со зла никому не станет. Они на тебя ярятся, ты - на них, а кому выгода? Тешим нечистого - и больше ничего. Вот и хочу я, чтоб ожили вы от своего холода.

– Без них проживу.

– Без людей не проживешь, а они - люди.

– Зверей хуже - отца не признают.

– Признают, коли захочешь.

– Научи, Кланя.

– Терпи.

– Сколько же и терпеть-то! С люльки вроде только и делаю, что терплю.

– Малость еще надобно, Михей Савельич, положись и смири сердце.

– Верю, только тебе и верю, Кланя.

– Горький ты мой, я-то ведь не Свята Матерь, тоже терплю.

– Спасибо, Кланя. И шел я к тебе, потому как знал: не оттолкнешь примешь.

– Еще бы я тебя не приняла... Иди спи.

Михей ушел к себе, а Клавдия долго еще не могла взяться за спицы, все думала о том, почему именно на ее долю выпало распутывать хитроумный узел, каким завязала жизнь судьбу ее семьи.

И тут до слуха ее дотянулся тихий шорох берегового песка. Спадая и вновь накатываясь, песок тихо, но неотступно напоминал о грозной работе моря, и она не устояла перед тревогой, которая вдруг властным холодом вошла к ней в сердце, поднялась и бросилась к двери Михеевой:

– Открой, Михеюшка-а!

XVII

Темное пятно на пороге росло, разрасталось, постепенно обретая черты и облик Семена:

– Здравствуйте, папаня.

Резкое пробуждение мгновенно подняло Михея с постели, и гулкая, давно уже не ведомая ему радость перехватила дыхание:

– Здравствуй, сынок... Сема... Узнал?

– Уезжаю я... Вот мама мне и сказала... Мне только и сказала.

– Спасибо, Сема, хоть ты не брезгуешь.

– Что вы, папаня!
– Податливое чувству, с глубоко запавшими глазами лицо сына осветила мимолетная, но оттого еще более проникающая стыдливость.
– Как можно? Зачем вы такое думаете?

– Так я же слышу, сынок, все слышу! С утра до вечера душу грызут. А за что, за что, скажи ты, Божий человек?

– Трудно в неверии зло забыть.

– Ты забыл!

– Не забыл, папаня, а не помню.

– А они помнят? Почему? Разве не зло - зло помнить? Да и кто ж его знает, где оно, зло, а где добро, Сема?

– Зло, папаня, - острые скулы его пошли пятнами, - всегда возвращается к тому, кто его содеял, или к роду, племени его. В любом колене, но возвращается. В этот раз оно вернулось к вам же. Это - закон.

– Чей? Кем писан?

Семен опустил взгляд долу, сказал тихо, но внятно:

– Божий. Богом.

– Все на злобе стоит, - ожесточение цепко схватило и понесло Михея, - все на злобе замешено. Без нее расслабится человек, разомлеет, стечет в землю... Богом, говоришь! А ты влезь в мою шкуру, по-другому взвоешь. Что я, сам себе жизнь выбирал? Тогда за что я свои муки принял? Ты мне сказки, Божий ты человек, за что?

– Нам дана жизнь, папаня, а распорядиться ею мы сами вольны и по совести. Для себя жить еще не заслуга перед Господом.