“Вот я и женился!” – подумал Роман и сжал руку Татьяны.

– Вот я и вышла замуж! – шепнула она ему на ухо.

Он посмотрел в родные, полные радостного умиротворения глаза и прижал её пальцы к своим губам.

А впереди уже показались липы, дорога пошла круто в гору, знакомые кусты и холмики мелькали вокруг.

Подхлёстываемые Акимом, лошади легко преодолели подъём, пронеслись мимо лип и уже готовы были на всем скаку врезаться в дом, как смуглые руки кучера беспощадно натянули вожжи:

– Прррр! Стоять!!!

Храпя и тряся разгорячёнными головами, тройка остановилась, и вслед за ней стали подъезжать и останавливаться остальные тройки. Красновский первым сошёл на землю, а новобрачные, встав с сиденья и держась за руки, смотрели на дом и на преобразившийся вокруг него ландшафт. Окна и двери дома были гостеприимно распахнуты, всё в нём дышало ожиданием торжества. Оконные переплёты были сняты с террасы, и на ней – непривычно открытой, словно на театральной сцене, – стоял большой, белый, утопающий в цветах и хрустале стол. Прямо перед террасой на зелёной траве луга стояли, сдвинутые в два ряда, штук двадцать крестьянских столов, сплошь уставленных бутылками с водкой, вином и закусками.

Более десяти по-праздничному одетых крестьянок, минуту назад подобно рабочим пчёлам сновавших в доме и у столов, теперь полукольцом стояли у крыльца, держа что-то. Роман смотрел на всё это, и знакомое чувство гордости за этот простодушный, спорый на работу и на праздники народ наполнило его.

И как уже случалось в подобные мгновения, он со всей остротою почувствовал себя русским, роднясь в душе и с этими девушками, и с друзьями, и с родными, и с той толпой простых крестьян, которых ожидали эти сдвинутые столы.

“Русские! Как хорошо, что все – русские, – восторженно думал Роман, сходя на землю и подавая руку жене. – Я русский, и она русская. И девушки, и Дуролом. И эта трава, и этот дом, и небо… Всё, всё русское!”

И по русской траве в сопровождении родных и друзей они пошли к крыльцу. Девушки тоже двинулись навстречу новобрачным и встретили их у крыльца. Все двенадцать девушек были в ярких праздничных сарафанах, одна из них держала на расшитом рушнике пшеничный каравай с маленькой деревянной солонкой в центре. С поклоном она передала каравай Роману, и сразу же девушки запели звонкими голосами “Величальную”.

Несмотря на большой размер, каравай оказался лёгким.

Роман поцеловал его золотистую поверхность, ещё хранящую теплоту печи, и передал Красновскому.

Продолжая петь, девушки расступились и образовали коридор, подняв руки с цветами хмеля.

Роман взял Татьяну за руку и повёл в этот поющий коридор. Девушки стали осыпать новобрачных цветами.

Песня, цветы с дурманящим запахом, сарафаны, Татьянина рука – всё было прекрасно, от всего веяло светлым духом русского праздника, всё было родным.

“Господи, как славно! Слава Тебе, Господи!” – молился про себя Роман, поднимаясь по ступеням крыльца.

– На террасу, друзья мои, сразу к столу! – подсказал им сзади Красновский, но Роман, оказавшись в прихожей, повернул к жене и, взяв её за руки, сказал:

– Пойдём… я должен сказать тебе.

И быстрым движением увлёк её за собой наверх по лестнице.

– Ромушка… – забормотал Красновский, – … как же?

Но старая лестница только громко скрипела под ногами новобрачных.

– Успокойтесь, друг мой, – тётушка взяла растерявшегося шафера под руку, – les marriages se font dans les cieux. Пойдёмте, они к нам выйдут.

И повела Красновского на террасу. Остальные последовали за ними. Роман провёл Татьяну к себе в комнату и, опустившись перед ней на колени, стал целовать её руки.

– Люблю, люблю тебя… – шептал он.

Она же, глядя на него сверху, произнесла тихо и радостно:

– Я жива тобой.

Он замер, встал и, сжав её руку, произнёс так, словно боясь, что она уйдёт: