Все стали пить.

Роман поднёс бокал к губам и с наслаждением выпил своё любимое вино.

Ему было так хорошо, что в душе его вдруг возникла и укрепилась некая самостоятельная часть его Я, от радости сомневающаяся в реальности случившегося и продолжающегося чуда, и он, уверовавший всем сердцем в подлинность этого чуда, ежесекундно доказывал этой сомневающейся части подлинность всего происходящего, заставляя её смотреть на всё своими верящими глазами, давая тем самым душе новый приток радости.

“Нет, нет, это всё не сон! – повторял он про себя, видя, как осторожно пьёт из бокала Татьяна, как нежно содрогается от глотков её шея, как подрагивают ресницы. – Смотри, какая она, как чудесно пьёт она, как чудесно отводит бокал от губ, как чудесно улыбается, глядя на всех, и как чудесно сейчас посмотрит на меня… ”

Она посмотрела на него.

– Я люблю тебя! – сказал он ей.

– Я жива тобой! – ответила она.

Руки их встретились сами собой. Кругом после выпитого шампанского все шумно переговаривались, а Роман и Татьяна застыли, взявшись за руки и глядя в глаза друг другу.

– Так, так! – громко произнёс Красновский, запихивая себе за ворот край салфетки и склоняясь над тарелкой, в которую заботливые руки Надежды Георгиевны уже успели положить самых разнообразных закусок.

– Так, так! – продолжил он, разглядывая содержимое тарелки. – А что же это у вас, душенька Лидия Константиновна, всё горькое?

Соседи по столу, уже с аппетитом приступившие к закуске, удивлённо подняли головы.

– В каком смысле, Пётр Игнатьевич? – непонимающе спросила тётушка.

– Дав том смысле, что есть ничего нельзя! Сёмга, икра, ветчина – всё такое горькое, что и в рот не лезет!

Его нарочито громкий голос заставил всех сидящих за столом недоумевающе притихнуть.

– Как это? – бледнея, спросила тётушка. – Позвольте… почему?

– Да потому что… – Красновский укоризненно покачал своей круглой плешивой головой и вдруг закричал изо всех сил, затрясшись и мгновенно побагровев лицом: – Гор-р-рька-а-а-а!!!

Все застыли и на террасе, и на лугу, а через мгновение десятки голосов закричали на разные лады:

– Горько! Горько!

С каждым криком к ним присоединялись всё новые и новые голоса, и вскоре вся масса собравшихся людей кричала в такт это короткое ёмкое слово, без которого не обходится ни одна русская свадьба.

– Горько-о-о-о! Горько-о-о-о! Горько-о-о-о! – кричали гости на террасе, глядя на молодых, продолжавших стоять, взявшись за руки.

– Гор-р-рька-а-а!! Гор-р-рька-а-а!! Гор-р-рька-а-а!! – кричали крестьяне на лугу, привстав со своих мест.

Почувствовав, что все смотрят на них, Роман отвёл глаза от жены и оглянулся.

“Они хотят, чтобы мы поцеловались. Неужели они все хотят, чтобы мы поцеловались?!”

Он посмотрел на Татьяну.

“Что же делать? – спрашивали её глаза. – Неужели надо непременно целоваться?”

Щёки её заалели, она опустила ресницы.

– Горька-а-а!! Гор-рька-а-а!! Го-о-о-орька-а-а-а! – гремело вокруг.

Роман сжал руку Татьяны. Подняв ресницы, она посмотрела ему в глаза. Взгляд её был робким и умоляющим.

“Неужели целоваться? – говорили её зелёные глаза. – Это так страшно, когда все смотрят!”

“Они хотят, чтобы мы поцеловались!” – ответили глаза Романа.

“Сейчас? Нет! Это так страшно!”

Но Роман уже стал приближать к ней своё лицо.

“Ах, нет, нет!” – умоляли её глаза.

Он коснулся губами её губ. Они были прохладными.

Он почувствовал, как вздрогнула она, всем существом своим доверчиво отдаваясь ему Он же не целовал её, а лишь прижался своими губами к её губам и стоял так под ещё усилившимся криком гостей, словно защищая её от этого крика. Прошло долгое мгновение, показавшееся Роману вечностью, и он так же медленно отстранился от лица любимой.

Теперь это лицо было совсем другим: в чертах его не было и тени испуга и робости, и оно всё светилось, как в церкви, светом благости. “Господи, что за чудо она!” – восхитился в душе Роман, не выпуская её руки.

Крики стали стихать.

– Я люблю тебя! – прошептал Роман, чувствуя в сердце знакомую волну любви и умиления.

– Я жива тобой! – прошептала она.

Слёзы выступили на глазах Романа.

“Господи, так совсем невозможно! – с беспокойством подумал он. – Здесь все смотрят, а я всё время реву, как мальчишка!”