Тогда его это взбесило, но сейчас он вспоминал ее слова с улыбкой. Когда Атала спит, легко улыбаться и думать о ней любовно. Стоит ей проснуться, она снова начнет его раздражать. Тут уж ничего не поделаешь. Скажет какую-нибудь глупость, вот и готово. Каждый день он давал себе слово не спорить с Аталой, Все эти споры заканчивались одинаково: тетка плакала, называла его неблагодарным, говорила, что последнее отдала, чтобы его вырастить, а он отвечал на это: «Никто тебя не просил».

Рабалии снял штаны, все еще мокрые, и развесил их на стуле у огня, потом налил воды в чайник и стал его кипятить. Вскипятил, заварил в двух чашках бузинный чай и подсластил его засахаренным медом. Атала зевнула.

— Здравствуй, голубчик. Ты поел? — спросила она.

— Да, тетушка. Я тебе чай заварил.

— Как твой глаз, лучше?

— Да, гораздо.

— Вот и ладно. — Она, морщась, подалась вперед, и Рабалин, быстро вскочив, подал ей чашку. — Сегодня на улице вроде потише стало. Думаю, все самое плохое уже позади.

— Будем надеяться. Я пойду лягу, тетушка. Утром увидимся. — Он поцеловал ее в щеку и ушел в свою каморку, где едва помещались кровать и сундук с одеждой.

Слишком усталый, чтобы раздеваться, он лег и попытался уснуть, но мысли о скорой мести Тодхе не давали ему покоя. Он всегда старался не связываться с сыном советника. Тодхе становится злым и мстительным, когда что-то получается не по его хотению, а в остальное время просто в грош не ставит тех, кого считает недостойными войти в его кружок. Рабалин, не будучи дураком, всегда соблюдал осторожность на единственном участке своего вынужденного соприкосновения с ним, то есть в школе. В тех редких случаях, когда Тодхе заговаривал с ним, Рабалин отвечал вежливо и никогда ему не перечил. В этом он видел не трусость — хотя и боялся Тодхе, — а всего лишь здравый смысл. Глядя, как Тодхе и его дружки обижают других мальчиков, например толстого Аррена, Рабалин говорил себе, что это не его дело, и уходил.

Но избиение старого Лаби перевернуло Рабалину все нутро, и он ни разу не пожалел о той зуботычине, которая сделала Тодхе его врагом. Жалел он только о том, что не посмел помешать взрослым, когда они начали бить учителя. Он много думал, но так и не понял, за что они на него накинулись. Старый Лаби никому в городе не сделал зла — совсем наоборот. Во время чумы он ходил из дома в дом, лечил больных и утешал умирающих.

Странно все-таки устроен мир. Рабалин лежал и вспоминал уроки старого Лаби. Он не очень-то прилежно слушал учителя, если только речь не шла о сражениях и славных героях. У Рабалина сложилось впечатление, что на войне хорошие люди всегда сражаются против плохих, а плохие — всегда враги, чужестранцы. Но разве это хорошо, когда десяток здоровых мужчин избивают старого монаха до полусмерти? Разве хорошо поступают женщины, крича «двинь ему в рожу», как Марджа, жена булочника?

«Она всегда была злая», — сказала по этому случаю тетя Атала, а ведь тетушка никогда не говорила о людях плохо.

Все это сбивало Рабалина с толку. Он слышал, что в столице, Мелликане, жгут церкви и вешают священников. Советник короля, Железная Маска, велел взять под стражу многих правительственных сановников. Потом их казнили, а их имущество отошло государству. В новое правительство Железная Маска назначил своих людей, арбитров, и они разъезжают по всей Тантрии, выискивая «продавшихся иноземцам» изменников.

Впервые услышав об этих событиях, Рабалин счел, что все идет как надо — ведь изменников необходимо искоренить. Но когда и старый Лаби попал в число изменников, Рабалин растерялся.

А тут еще эти рассказы о сражениях доблестных тантрийских войск с гнусными доспилийцами и датианами. Тантрия будто бы каждый раз побеждает, а война между тем подходит все ближе. «Как же так, — спросил однажды Рабалин старого Лаби, — мы, победители, отходим назад, а побежденный враг наступает?»

«Побольше читай, Рабалин, — ответил учитель. — Я особенно рекомендую тебе исторические труды Аппалануса. „Правда о войне подобна непорочной деве, — пишет он, — чью добродетель следует всячески оберегать, ограждая ее стенами лжи“. Тебе это о чем-нибудь говорит?»

Рабалин кивнул с умным видом, хотя иичегошеньки не понял из слов старика.

От очага пахло дымом. Надо бы взять у Баринащетки и прочистить трубу. Рабалин повыше натянул одеяло и снова постарался уснуть.

Мысли о Тодхе по-прежнему мешали ему. Может, стоило бы дать Тодхе с его шайкой побить себя — на том бы все и кончилось. Пожалуй, он только напортил, напав на них с железным прутом. Теперь его, чего доброго, и в тюрьму посадить могут. Испуганный этой новой мыслью, Рабалин сел, открыл глаза, и их сразу защипало. Дым был повсюду. Он слез с постели и открыл дверь. Густой маслянистый дым стоял и в горнице, а за окошком виднелось пламя.

Кашляя и задыхаясь, Рабалин пробежал через горницу, распахнул дверь в спальню тети Аталы. Огонь охватил оконную раму и ревел наверху, пожирая соломенную крышу. Рабалин потряс тетю за плечо.

— Вставай! Горим! — Колени у него подгибались, дым забивал легкие. Схватив стул, он грохнул по горящей ставне, но она не уступила. Он обмотал руку одеялом и попытался отпереть засов на окне, но тот покоробился от огня и не желал открываться. Рабалин сдернул Аталу с постели. Она тяжело, со стоном упала на пол.

— Да проснись же ты! — Охваченный паникой, он поволок ее в горницу. Здесь уже полыхал огонь, крыша в дальнем углу обвалилась. Оставив Аталу, Рабалин бросился к входной двери и отодвинул щеколду, но дверь не открылась — что-то снаружи удерживало ее. Рабалин, дыша через силу, перебежал к окну, и ему удалось открыть ставни. Он влез на подоконник, вывалился наружу и побежал в обход дома. Дверь кто-то подпер скамейкой. Рабалин оттащил ее и распахнул дверь. Огонь и жар ударили ему навстречу. Набрав в грудь воздуха, он ринулся в дом. Вокруг лежащей без чувств Аталы плясало пламя. Рабалин схватил ее и потащил волоком по полу. Ночная рубашка на ней загорелась, но тушить не было времени. Пламя лизало Рабалина, и он чувствовал, как тлеет на нем одежда. Он кричал от боли, но Аталу не бросал. Он дотащил ее до порога, когда стропила внезапно осели и крыша рухнула, задев женщину. Рабалин рывком выдернул ее из дома. Он гасил пламя руками, срывая с Аталы клочья горящей ткани, потом бросился к колодцу и вытащил наверх ведро. Ему казалось, что на это ушла целая вечность. Он сорвал собственную рубашку, окунул ее в воду и стал осторожно смачивать покрытое копотью лицо Аталы. Она кашлянула, и он, чуть не плача от облегчения, закричал: