На улице вовсю бил сквозь тучи осенний солнечный луч, взрезая пейзажи с неуместным задором. Вымытый Ниссан Сашки гордо сверкал, обещая прокатить с ветерком. Сашка по-Гагарински торжественно сообщил: «Поехали!» и , включив индийские напевы, начал подвывать, будто забыв о присутствии Аделины. Она закрыла глаза, вспоминая подробности переписки с Мишей.

В памяти всплывали ровные округлые буквы, выстроенные его рукой в стремительные, немного небрежные строчки. Букву «т» он писал, как печатную, а строчную, «А» наоборот, вензелями. Наклон был идеальный, а хвостики иногда убегали вправо чуть сильнее, чем надо. Почерк Миши выглядел особенно взрослым, уверенным, лихим. Аделине было стыдно за свои детские каракули, выведенные старательно, но оттого казавшиеся еще более детскими. В первых письмах она пыталась подражать взрослому почерку, но получалось неразборчиво.

И как вообще они начали переписываться? Кто это предложил? Аделина возрождала в памяти детали тех давних событий.

Десятый класс. Конец учебного года. Только закончился последний звонок у одиннадцатых. Миша позвал на разговор в опустевший актовый зал. Ряды полированных кресел. Он закрыл двери. Уселись на последний ряд, подальше от входа. И сидели как два опоздавших на поезд пассажира, вынужденных знакомиться. Он сообщил, что уходит в другую школу. Не объяснил, почему. Сказал, что в этом есть плюсы для их отношений – можно перейти на «ты» и не бояться сплетен. Теперь они просто люди, а не ученица и учитель.

Ее бросало из холода в жар, она не могла никак осознать, что он хочет ей сказать, какую мысль пытается донести. Он говорил много слов, они были связаны, но чего-то главного не хватало. Ведь до этой минуты между ними ничего не было, кроме невинных и жалких бесед о литературе. Она уже почти поверила, что выдумала «отношения», и нет их вовсе. Убедила себя, что учитель литературы не имеет к ней никакой невыносимой нежности и скрытой печали, которая ей все время чудилась. Уже смирилась с тем, что просто ребенок для него, ученица (какое противное цепкое словцо!). И вдруг он предлагает ей называть его на «ты».

Она произнесла, как заколдованная, непривычное тягучее «ты» вместо «вы». И Миша Чацкий, еще сильнее осмелев, предложил переписываться. «Лучше простой бумажной почтой. Будем оттачивать эпистолярный жанр», – сказал он, широко улыбнувшись. Аделина вглядывалась в его сияющее лицо и не могла понять, снится ей это или нет.

Блестящий Сашкин Ниссан въехал в село с очаровательным названием «Дудкино-Румянцево». Аделина увидела на обочине соответствующий знак. Проехав от него пять километров по лесной дороге, притормозили возле высоких решетчатых ворот, за которыми виднелись обширные угодья с бревенчатыми постройками. Сашка набрал на телефоне код, и через пару секунд ворота разъехались в стороны, приглашая гостей.

– А Палеодор не отсталый реакционер-старовер. Может, у него здесь и камеры есть? —вяло заметила Аделина, старательно оглядываясь. Проехали еще метров сто и припарковались на широкой стоянке, довольно плотно уставленной машинами. Среди них выделялся отполированный и гламурный Лексус с темной тонировкой стекол.

– Дальше расходимся. Мужчины и женщины отдельно. Тебя проводят в женский коттедж. Увидимся вечером. Пока. – угрюмо проговорил Сашка, выключая двигатель. Он не смотрел на Аделину, думал о чем-то своем и нервно крутил в руке брелок с ключом от машины.

Аделина не успела толком понять Сашкины слова, как вдруг к автомобилю подошли две женщины в длинных плотных юбках. Они были одеты наспех, в слегка накинутых на головы платках и в расстегнутых пальто, мешковатых, будто с чужого плеча. Обе женщины улыбались Аделине радушно. «Все глаза проглядели, как ждали», – воскликнула одна из двух.

Подхватив ее под руки, они начали щебетать о погоде, природе, внезапно просиявшем небе и добрых предзнаменованиях, озаряющих прибытие девушки в обитель Святого Крыла. Щебетали и увлекали ее к дорожке, ведущей наискось, немного в сторону от стоянки, к массивному бревенчатому дому. Аделина оглядывалась на Сашку, пытаясь понять, есть ли в происходящем какая-то опасность. Но тетушки были милыми и ласковыми, убаюкивали и успокаивали. Две сказочные феи. Две птички, соскучившиеся по пению.

Вокруг дома стайками метались другие феи, суетясь по хозяйству. Одни тащили ведра, другие – банные веники, третьи держали в каждой руке по коврику. И все они выглядели отрешенными и сосредоточенными. А заметив Аделину, улыбались ей как своей.

– Аделиночка, раздевайся, моя хорошая, обувь сюда, куртку сюда, – щебетала одна из сопровождающих, затащив, наконец, Аделину сквозь кованые двери в дом. Другая тут же забрала из рук растерянной гостьи вещи и разложила по местам. Сумку Аделина не отдала.

Внутри казалось уютнее и просторнее, чем снаружи. В доме было полно современной мебели и техники, включая мониторы на стенах и кожаные диваны в холлах. По витой лестнице с полированными перилами они поднялись на второй этаж. Узкий длинный коридор упирался в высокое, во всю стену, полукруглое окно, а по бокам рядами выстроились, как солдатики, одинаковые двери в комнаты. Теперь стало больше похоже на придорожный отель.

«Феи» проводили гостью, постепенно превращавшуюся в пленницу, до самой дальней двери. Аделина толкнула ее, машинально нажав на ручку, и та открылась. «Они их не запирают», – отметила для себя на будущее и вошла.