Вуко, облокотясь на правую руку, задремал, но, когда Лакич умолк, он встрепенулся и крикнул:

— Ну-ка, ребята, поглядите мулов! Мы о них позабыли!

Все после долгого сиденья задвигались, кое-кто встал. Цуцанин, почесав затылок, отправился восвояси.

— Горемыки мы неисходные! — тихонько заголосила Гордана, нагнувшись к брату.

— Не сходи с ума, несчастная! Неужто ты хоть наполовину ему веришь? — Вуко прокашлялся и продолжал громко: — Наш народ всегда такой! Все преувеличивает, и добро и зло! Верю тому, что болел, но человек может заболеть повсюду. Верю и тому, что можно выдержать, когда лучше ешь и бережешься. А мы будем беречься и не станем отрывать от рта кусок хлеба. Не так ли, братья?

— Ну да! Так, конечно!

— А сейчас подкиньте малость веток и спать. Доброй ночи!

— Доброй ночи!

Под грохот морского прибоя и холодное дыхание гор люди улеглись вокруг костра. Никто не произнес больше ни слова, но частые вздохи и приглушенные рыдания слышались до самой зари.

На рассвете пароходный гудок согнал рабочих к берегу, о который яростно бились волны. Старуха повисла на шее внука, Гордана прижала к себе мать, женщины и девушки обняли кто сына, кто брата, кто сестру или подругу и заголосили. Высадился Милош и прикрикнул было на земляков, но и у него слезы в глазах стояли. Начальник порта, чиновник, стражники и прочие обитатели пристани, собравшиеся поглазеть на необычную для этого тихого уголка кутерьму, тоже казались растроганными. С большим трудом Милош загнал людей по шестеро в три большие лодки, а человек пятнадцать — в портовый катер. И в два приема перевезли всех; последними покинули берег Милош, Вуко и Гордана; ее грудь, стянутая расшитым золотом елеком, колыхалась, а глаза стали словно две красные черешни. Пятнадцать женщин, окаменев, стояли на берегу и не спускали глаз с лодок, которые то появлялись, то исчезали в волнах, и своих детей, что взбирались по трапу. Но и этому пришел конец: пароход тихонько тронулся, взяв курс, пошел полным ходом и в мгновение ока скрылся за Волуицей, выбрасывая огромные клубы дыма. Женщины следили за ними, пока не растаяли и они…

На фоминой снова подошел греческий пароход и забрал около двухсот человек из Црмничкой, Риекской и кое-кого из Катунской нахии. На этот раз не менее четверти было женщин. Дней десять спустя пароход увез в два раза больше, в основном крестьян из Катунской нахии и Лешанской (из первых двух уже некого было забирать, разве что стариков, старух да малых детей). Служащие пристани перестали радоваться всей этой суматохе. Двинулись люди со всех десяти нахий. Поднялась не только молодежь разных возрастов и пожилые, но даже старики и дети по пятнадцати лет. Ллойдовские пароходы, конкурируя с греческими, переправляли переселенцев за полцены. Греки снизили плату еще на треть. Тогда «Ллойд» стал перевозить народ даром, то же самое делало и греческое общество. К концу лета в Коринфе собралось более пяти тысяч черногорцев.

Наступила осень, в этом году необычайно дождливая. На бабье лето из Коринфа поползли черные вести: тот заболел, тот умер! А перед постом казалось уже обыденной вещью, что цетиньская почта рассылала по нахиям вороха извещений из Коринфа, в которых хорват-баша казенным языком сообщал: из нахии… села… скончались, дня… такие-то…

Извещение за извещением!

Народ вспомнил старую пословицу: «Кто увидит врата Леванта, того не увидят ни отец, ни мать».

Жители Приморья смеются над этой пословицей, но черногорцы находят ее очень верной.

«Ллойд» и греческое пароходное общество уже не конкурировали, кто дешевле привезет рабочих обратно, — им нечем было платить. Возвращались порознь, небольшими группами. Все же что-то удалось сделать, и набитые битком живыми мертвецами суда снова подошли к пристани Бара. Опять стоял плач. Тщетно ждала одинокая старуха своего внука, как тщетно ее земляки ждут еще первых переселенцев, да и не только первых!

Вуко погиб от ножа грека, а Гордана вернулась чуть жива…

И все-таки едва лишь запахло весной, выздоровевшие снова двинулись из двух солнечных нахий в Коринф.

И едут каждый день.

А что делать? Всем надо есть, даже мученикам «за сербскую идею»! {25}

1889

В центре города Х. — улица святого Франциска, это два ряда опустевших дворянских особняков, и среди них самый знаменитый — замок аристократов М-вичей: беспорядочное нагромождение разнокалиберных построек, возведенных в разное время.

С улицы прежде всего бросается в глаза высеченный в потемневшей стене над высокими воротами герб — дракон с короной на голове стоит на задних лапах, высунув язычище, и держит меч в передней лапе. Слева и справа высятся строения. Правое крыло — настоящий дворец, весь из тесаного камня, в два этажа, со стрельчатыми окнами. Левое — некогда крепостная башня; позже бойницы были расширены, превращены в квадратные неодинаковой величины окна, но и по сей день на три копья от земли в башне нет никаких отверстий. Оба крыла связаны двумя крепостными стенами; то, что в глубине, превратилось в приземистое помещение для слуг, стена же, обращенная к улице, служит обычной дворовой оградой и с давних пор хранит на своей груди упомянутого страшного дракона — рыцарский герб М-вичей, привезенный в XII веке, когда те бежали из Боснии в Приморье.

Еще несколько лет тому назад каждый день на заре, когда колокола звонили благовест, железные ставни двух окон первого этажа распахивались, и оттуда высовывалась голова. Была она довольно большая, с пухлыми щеками, карими глазами, прямым носом, подстриженными седеющими усами и в капе на затылке. Сидела эта голова на крепкой шее, шея — на нескладном туловище, туловище на коротких ногах. На мужчине была напялена крестьянская приморская одежда. С первого же взгляда становилось ясно, что это старый слуга, из тех, которые считаются скорее членами семьи, чем слугами, и которые говорят: «мы», «наш дом», «наша усадьба», — иной раз могут прикрикнуть на хозяина, а его детям влепить и затрещину. Вдохнув свежего воздуха, стриженый человечек сворачивал тюфяк, на котором спал, и исчезал с ним в дверях. Теперь с улицы взору открывалась довольно просторная комната. На стене, против окна, в серебряной лампаде перед распятым Иисусом мерцал огонек. Одесную нашего господа улыбалось добродушное лицо Пия IX, ошуюю — императора Франца-Иосифа. Под ними стоял старинный диван; перед диваном — большой письменный стол, зеленое сукно которого было усеяно чернильными пятнами; вокруг деревянные скамьи, над ними высокие полки, битком набитые кипами бумаг; в одном углу железный сундук о трех замках, над ним коллекция старинного оружия: дамасское ружье, два меча и пара пистолетов с длинными позолоченными рукоятьями; по бокам полотнища с изображением святых Франциска и Доминика.