— Клянусь Иисусом, нечем мне сейчас заплатить процент, — уверяет другой. — Нечем, хоть режьте! Но молю вас, как молит сей распятый, подождите, пока пришлет сын…

— Молчи, скотина! — гремит граф. — Разве люди могут молить, как Иисус? Прости, господи! — Он поднимается, снимает капу и истово крестится.

— Прошу вас, как бога, потерпите, пока сын пришлет денег из Омерики.

— Слушай, ты, хоть ноги здесь протяни, все равно не поверю, ты уже дважды обманул меня с этим своим сыном «из Омерики». Убирайся!

— Что же со мной, несчастной, убогой вдовой, будет, ежели ты не смилуешься, — причитает женщина.

— А при чем тут я, моя дорогая? По одежке протягивай ножки. Жаль мне тебя, но ничем не могу помочь…

— Как не можешь, ваша светлость, ведь…

— Образумься, женщина, я не в силах тебе помочь, бумаги ушли своим путем. Сейчас я не властен приказать суду остановить конфискацию имущества. Ступай, добрая женщина, ступай! Порой слышались и такие речи:

— Клянусь святым Франциском, твоим патроном, я дошел до… до… до… Эх! Бессердечный ты человек!..

Другой:

— Покончу с собой, поверьте, граф, утоплюсь; не жаль меня, смилуйтесь хоть над моими сиротами!

Третий:

— Клянусь всеми святыми, какие есть на небе, возьму адвоката, найду дорогу к губернатору, к министру, к королю, к самому дьяволу в пекло, разорюсь дотла, но не будет по-твоему!..

Но Девятый хорошо знал свой народ; знал, что бояться ему нечего, и потому на все угрозы лишь пожимал плечами и особо дерзких выгонял.

Только однажды доставил ему много волнений один крестьянин, у которого тоже чудесным образом вырос долг. После тщетных просьб крестьянин вытащил нож, и, не перехвати И-хан его руку, крестьянин всадил бы его в Девятого. С тех пор граф не ссужал больше денег горячим приморцам и кровопийцам-влахам, а отравлял жизнь островитянам.

Иной раз должников собиралось столько, что они не вмещались в комнате, тогда И-хан впускал их по очереди. В таких случаях Девятому помогал некий писарек, вечно шнырявший возле дворца, а И-хан, открыв железный сундук, прятал в него более крупные векселя и вынимал деньги.

Вот в какого зверя превратился рыцарь времен бана Кулина и сердар плеяды Янковича!

И вот почему дворянин Славо Д. до глубины души презирал дворянина Илу Девятого М-вича.

В год падения дожа и завоевания Приморья французами, которые ввели новые законы {26} , дающие народу большие права, началось переселение бездомного люда в приморские города.

Шли отовсюду и в самых разнообразных национальных одеждах; шли с боснийской и хорватской границ, с гор, из глухих углов, одни — в шерстяных штанах-пеленгачах и черных обшитых золотом тюрбанах, другие — в полотняных портах-беневреках, с распахнутой грудью, все больше молодые и решительные парни. Кто нанялся в полицию, кто — в услужение, но большинство перебивалось со дня на день, занимаясь контрабандой и воровством.

В их числе прибыл в город Х. некий Тодор Булин, рыжеволосый, веснушчатый парень с коротким туловищем и длинными ногами. Судя по одежде, был он, видимо, из Врлики; впрочем, один господь ведает, откуда он родом, чем занимался в прошлом и как его настоящее имя.

Тодор подрядился к священнику из пригорода и чем-то понравился ему. Священник задумал его сосватать и через год женил на одной вдове. Прозывалась эта счастливица Икой. Был у нее домик с порядочным огородом, где она разводила овощи, которые потом продавала на базаре. Примак Тодор — шутки ради его звали Тодор Икин — по-прежнему прислуживал священнику. Так прошло еще около года, и вдруг однажды зимней ночью в дом священника ворвались грабители, ранили его и начисто обобрали.

Долгое время не могли напасть на след грабителей. Наконец одного из них поймали. Он признался, что их вожаком был Тодор. Тодор угодил в тюрьму и спустя десять лет вышел из нее здоровым и раскормленным, словно из монастыря. Вернувшись домой, он стал работать в собственном огороде и у состоятельных крестьян. А на досуге рыскал по окрестностям и крал скот, пока однажды его не нашли мертвым около чужого хлева; пуля размозжила ему голову.

Осталась Ика одна с тремя сыновьями. Старший, Илия, уродился в отца — сущий бродяга. Двое младших, Яков и Периша, были славные парни, старательные и бережливые, а от Илии только зло и видели. Так оно и шло, а Ика все старела и старела. Яков с Перишей рылись в земле, как кроты, вели себя, как красные девицы, лелеяли мать, а Илия шлялся по улицам, таскал все из дому, заводил ссоры и пил.

Старики отродясь не знавали такого чудища, а крестьянские парни считали величайшей обидой, если кто-нибудь говорил:

— Илия Булин, вот ты кто!

Периша и Яков избегали своих сверстников, боясь, что те станут попрекать их братом. Труднее всего приходилось им по праздникам, когда по всему предместью звучали песни, когда их друзья толпами ходили по улицам, где собирались девушки, а они двое, точно прокаженные, умирали от скуки дома. Потому что хоть парни они и статные, но какая девушка на них посмотрит? Тотчас достанется от подруг этой «снохе Илии Булина».

В конце концов Периша и Яков выгнали Илию из дому.