— Бэйн ловко поднялся и пошел в пещеру.

Бануин еще немного посидел на утесе, пытаясь привести в порядок свои мысли. Он любил Бэйна, но перспектива ехать с ним в Камень пугала его и приводила в уныние. Примерно то же, что взять на бал медведя. Бануину было стыдно, но эта мысль не выходила у него из головы.

Бэйн лежал в пещере, пытаясь справиться со ставшими привычными приливами отчаяния и тоски. Паракс был прав, он собирался от души погонять охотников, а потом сразиться с ними и покончить со своей безрадостной жизнью. Он не осознавал того, что собирается сделать, и только когда его собственные планы высказал вслух Паракс, до него дошло, к чему они ведут. Не то чтобы он хотел умереть, ведь он любил жизнь, ласковое солнце, звуки водопада, крик сокола на охоте. Дело было не только в смерти Ариан или равнодушии Коннавара.

Скорее дело было в каждой из этих причин и во многих других, а еще, в значительной степени, в его одиночестве — после стольких лет пренебрежительного отношения со стороны сверстников Бэйна и теперь, когда он вырос, не воспринимали всерьез, потому что ему никак не давалась грамота. Казалось, король специально заставлял ригантов, кельтонов и норвинов учиться, чтобы сделать и без того тяжелую жизнь Бэйна абсолютно невыносимой.

Бэйн лежал без сна и чувствовал, как в нем нарастает гнев. Послав его присмотреть за сыном, Ворна фактически спасла ему жизнь. А теперь этому самому сыну, его единственному другу, за него стыдно. Он прочел в глазах Бануина тревогу и смятение, когда заговорил о путешествии в Камень. Бэйн скрыл это от него, и оттого, что боль приходилось прятать, было еще больнее.

Бэйну всегда приходилось скрывать боль. «Неужели людям нельзя показывать свое истинное лицо? Неужели всегда нужно носить маску?» — думал он. Веселый Бэйн, счастливый Бэйн, Бэйн-рассказчик, Бэйн — певец похабных песен. Его любили везде за пределами Трех Ручьев, но ведь там никто не знал, что скрывается за маской веселого парня-балагура, который смеялся и всех развлекал. Бэйн не мог открыться даже собственной матери. «Ей хватит и собственной боли», — думал Бэйн, шутя и балагуря и перед ней. Никто, кроме него, не мог развеселить ее, да никто и не пытался!

Но ее больше нет. Даже Ворна не смогла ее спасти. Бэйн не мог в это поверить, ведь барсучонка же она вылечила от рака и даже вернула ему зрение. Он рассердился на Ворну.

— Здесь одной магии недостаточно, — объясняла ему Ворна, — Ариан больше не хочет жить.

Теперь Бэйн понимал, что она имела в виду. Он чувствовал то же, когда на холмах за ним гнались охотники. Думал о том же и в холодной пещере.

Мысли об Ариан заполнили все его сознание. Когда ей расхотелось жить? Она часто уходила на самую вершину холма и смотрела на север. Бэйну казалось, что она ждет Коннавара. Она надеялась, что однажды он приедет и поговорит с ней. Но он не приехал.

Два года назад, когда ему было пятнадцать, он решил встретиться с королем, встретиться так, чтобы Коннавару пришлось с ним поговорить. Бэйн собирался спросить, почему он избегает их с мамой. План был довольно прост — нужно было просто выиграть марафон Бэлтайна, пять миль по бездорожью. Единственная проблема состояла в том, что, кроме Бэйна, только в Трех Ручьях было по крайней мере семеро молодых ригантов, которые бегали гораздо быстрее, чем он.

Несколько месяцев Бэйн тренировался каждый день, он бегал по холмам и грязным тропам, развивая выносливость. Порой он доводил себя до изнеможения. Сначала он часто останавливался прямо посреди дороги, и его рвало, легкие будто горели, а мышцы наливались свинцом, но Бэйн бежал дальше. Со временем он окреп. Лучшим стимулом для него была встреча с отцом и гордость, которую он наконец увидит в его глазах.

Однако победа досталась с большим трудом. На протяжении четырех из пяти миль один парень из северного Паннона держался наравне с ним, но на последней миле Бэйну удалось оторваться, и он из последних сил помчался к финишу у подножия Старых Дубов. Последние ярды он бежал среди ликующих ригантов и на финише увидел короля с братьями, Браэфаром и Бендегитом Браном.

Коннавар был крупным и широкоплечим. На нем знаменитая мантия в клетку цветов пяти племен, а на поясе — легендарный меч сидхов, который, как говорили, разрубал и железо, и камень.

Сердце бешено билось, а легкие, казалось, разорвутся, но Бэйн сделал последний рывок за черту финиша, остановился, пытаясь привести в порядок дыхание, и взглянул на короля. Взгляды их встретились, и Бэйну показалось, что он смотрит на самого себя. Лицо Коннавара было бесстрастным, без тени улыбки. Он шагнул к Бэйну и сказал: «Хорошо!» — затем повернулся к запыхавшемуся парню спиной и исчез в толпе.

С минуту стояла полная тишина, затем Бендегит Бран выступил вперед, обнял Бэйна за плечи и объявил: «В гонках победил парень из Трех Ручьев!»

— Ты прекрасно бежал! — похвалил он, хлопая Бэйна по спине.

Толпа заликовала, а Бран отвел Бэйна в сторону, так как к финишу стали прибывать другие участники.

— У тебя все хорошо? — спросил Бран. Взглянув в красивое лицо дяди, Бэйн кивнул.

— Я просто устал, — ответил он, вглядываясь в удаляющуюся фигуру Коннавара, который шел по тропе в Старые Дубы. — А что, король не останется на праздник?

Вопрос застал Брана врасплох.

— Он человек замкнутый и не очень любит шумные сборища.