Дождавшись, когда эмоции деда немного выдохнутся, подобно открытому шампанскому, я спросил, почему так.

— А, заметил, внучек! — воскликнул дед. — Да все потому, что они построили лишние линии! Профсоюзы скинулись и построили! Вот тут, например, этой станции возле порта раньше не было! И у почтамта!

— Порт, почтамт… — пробормотал я. — Телеграф…

И посмотрел на деда.

Тот ответил мне таким же пристальным взглядом.

— Похоже, наши профсоюзы генмодов готовят государственный переворот, — желчно ответил дед. — И самое обидное, что они даже не подумали проконсультироваться со мной! Как будто полвека в политике этого города ничего не значат!

«М-да, — подумал я чуть ли не в полуобморочном состоянии, — выбрал же громкое дело на свою голову…»

Пожалуй, ехать с Анной на ее квартиру было против моих правил. Однако имелись некоторые вопросы, которые я хотел с ней обсудить. Кроме того, я подозревал, что, предоставленная самой себе, она опять углубится в работу над своим триптихом, позабыв про еду, сон и уборку. Поэтому я сказал им с Прохором, что мы сейчас все вместе едем к Анне домой, чтобы «обсудить обстоятельства дела».

Не то чтобы я думал, что эти обстоятельства дела нуждаются в обсуждении — в способности ЦГУП поймать мошенника, подделывающего картины, я не сомневаюсь. Просто мне хотелось воспользоваться случаем и отправить Прохора в какое-нибудь агентство, нанять Анне горничную. Невозможно же оставлять подопечную, пусть и бывшую, сидеть в таком безобразии!

Однако, когда мы явились к Анне домой, оказалось, что моя помощь здесь уже не требуется.

Не скажу, что квартира сияла чистотой — обшарпанные полы и староватую мебель трудно привести в порядок за несколько часов. Однако из коридора исчезли непонятные коробки и корзины, вещи были сложены, с кровати Анны в спальне пропали книги и альбомы, сама кровать оказалась заправлена. В мастерской мало что изменилось: как я уже говорил, тамошний беспорядок показался мне скорее рабочим, и тот, кто наводил чистоту, не рискнул многое тревожить. Правда, с пола пропали обрывки перепачканных в краске бумаг и тряпок, которыми Анна, видимо, вытирала кисти.

Из кухни же пахло готовящимся мясом — невообразимо аппетитно даже для меня с моим разборчивым вкусом.

— Ну вот, — расстроенно проговорила Анна, сердито стаскивая шляпку в коридоре. — Опять он!

— Кто он? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Знаете что, хозяин, — проговорил Прохор, — скажу-ка я до табачной лавки, тут недалеко. Если не возражаете.

Я не возражал. Прохор рассудил верно: если нас сейчас ждет семейная сцена, то чем меньше свидетелей, тем лучше.

Мой камердинер сгрузил меня на пол (аккуратно, на все четыре лапы; я иногда прыгаю с рук, но спускать генмода прыжком невежливо) и был таков. Я же проследовал за Анной в кухню.

Как и следовало ожидать, у газовой плиты возился Эльдар Волков, помешивая что-то в глубокой медной сковороде. Тут же мне стало ясно, благодаря кому у Анны вообще появилась такая утварь.

На Эльдаре красовался серый рабочий передник, почти такой же, какой Анна носила при написании картин. Только ее был черный.

— Я же просила тебя! — воскликнула Анна вместо приветствия, стремительно переступив порог. — Я тебе вовсе не для этого ключ давала!

— А я тебя предупреждал, — Волкова, казалось, совсем не сбила с толку эта вспышка возмущения. — У меня инстинкты.

— Сейчас даже не полнолуние!

— Почти полнолуние. Ты давно не заглядывала в календарь. Или в окно.

Слегка удивленно я переводил взгляд с одного на другого. Волков заметил мое изумление первым — Анна была слишком раздосадована.

— Здравствуйте, Василий Васильевич, — сказал он. — У оборотней в полнолуние просыпаются разные инстинкты. В основном — инстинкты заботы о партнере и логове. Я воспринимаю Анну как часть своей стаи. Она меня — нет. В этом суть нашего конфликта.

— Дело не в этом! — выкрикнула Аня. — Я… просто… ты слишком много для меня делаешь, я уже говорила! — она с несчастливым видом обернулась ко мне. — Шеф, ну хоть вы ему скажите, что это слишком!

Я попятился, отказываясь быть третейским судьей в этом конфликте. С одной стороны, забота, оказанная без просьбы и даже спроса — это тоже форма насилия, и мне не хотелось бы поощрять такое в отношении бывшей подопечной. С другой стороны, видя реакцию Анны и зная ее и Волкова характеры, я подозревал, что дело было несколько в другом.

— Анна, я вам больше не шеф, если вы забыли, — сказал я с похвальным самообладанием. — И абсолютно не понимаю происходящего. Вы даже не рассказывали мне, в каких отношениях состоите с Эльдаром Архиповичем. Так могу ли я судить?

— Ни в каких отношениях мы не состоим, — Эльдар погасил плиту, накрыл сковороду крышкой. — Даже, по-видимому, в дружеских. Иначе мне бы давно объяснили суть проблемы. Так, для лучшего вкуса подержите под крышкой, пока не остынет, потом можно разогреть. Я пошел.

С этими словами он снял передник, повесил его на крючок около плиты и вышел. Я услышал скрип старого паркета в мастерской, затем — хлопок входной двери.

Обернулся на Анну.

К моему удивлению, она уткнула лицо в ладони и зарыдала. Или я все-таки не был удивлен?