— Рассказывайте, — велел я, прыгнув прямо на кухонный стол перед Анной.

Вообще-то ходить по мебели, которую используют для приготовления пищи, я считаю против правил, однако отчаянные времена взывают к отчаянным мерам.

— Что рассказывать? — всхлипнула она. — Он предложил мне пожениться! Не сейчас, а когда институт закончит!

— Ага, — глубокомысленно произнес я, — а вы, значит, не хотите, потому что он моложе вас на два или три года, значительно меньше зарабатывает, да еще к тому же оборотень…

— Не говорите глупостей! — неожиданно резко бросила Анна. — Это все неважно!

— А что важно? — спросил я, касаясь лапой ее руки.

Этот жест поддержки всегда производил на Анну сильнейшее действие.

Вот и сейчас она опустила руки от лица, шмыгнула носом и пробормотала:

— Я ведь генмод в первом поколении, шеф. У меня ген подчинения. А Эльдар оборотень, у него те же гены, из которых генмодов делали. Нельзя мне с ним детей заводить! Чтобы на них кто-то булавку применил… — Анна содрогнулась, несомненно, вспомнив свой короткий опыт. — Нет! А для Эльдара семья — это важно, он сколько раз говорил!

Признаться, неожиданный довод. Сам я, к счастью, никогда не испытывал на себе воздействие булавки: во мне этот ген, слава всем богам, спит. Но даже наблюдать за Анной в подчиненном состоянии было ужасно. Причем я видел ее такой дважды: в детстве, беспамятной и практически лишенной личности. Тогда это на меня не произвело такого уж впечатления — я совсем не знал ее, а сентиментальной привязанности к человеческим детенышам не испытываю. А вот когда я увидел ее в том же состоянии уже выросшей, после неудачного визита в лабораторию Румянцева… Это, и правда, было страшно. Могу только представлять, как подобное состояние ощущается изнутри!

Коротко говоря, Анна судила не Эльдара непригодным к семейной жизни, а саму себя. Следовало бы догадаться, что с ее характером это очевидный вывод.

— Но ведь он знает, что вы генмод. И про ген подчинения знает. Он вас видел под булавкой, — мягко напомнил я. — Раз сам предложил, стало быть, не считает это обстоятельство препятствием.

— Он мальчишка совсем, влюбился и ему кажется, что так и дальше будет! — воскликнула Анна запальчиво. — Но будет совсем по-другому! Я вот на Ореховых смотрю… на Марину и Никифора. Им знаете как трудно? Даже при том, что они друг друга любят! Если бы у них с самого начала не было общих целей, если бы они оба не любили всеми этими коммерческими делами заниматься и если бы Марина не мечтала всегда иметь касательство к управлению кумпанством — ничего бы не вышло! А Эльдар хочет из-за меня о мечте о детях и большой семье отказаться… это при том, что оборотней немного ведь, он мне сам говорил, они детей очень ценят!

— Знаете, Анна, — мягко проговорил я, — по моему собственному опыту, самые обидные трагедии происходят тогда, когда люди пытаются решать за других, что для тех лучше. Советую вам сойти с этого пути, пока не поздно.

Аня только заплакала снова.

Положительно, длительное переутомление не пошло ей на пользу!

Домой я возвращался все еще под впечатлением удивительных новостей, полученных от деда. Надо же! Профсоюзы генмодов готовят переворот в городе! Зачем? За счет чего?

Ладно, «зачем» можно было понять: я не настолько наивен, чтобы не видеть, насколько плохо живется многим генмодам, хотя сам и защищен от многих жизненных неудобств статусом, а более того состоянием деда и матери. Однако генмодов по-прежнему в городе меньшинство; каким образом они надеются удержать власть, как управлять людьми? Как минимум им нужны союзники в Городском собрании из числа людей! А я никого там не знал, значит, и вычислить этих союзников никак не мог.

В общем, все это казалось уже совсем не по силам мне, скромному начинающему сыщику.

Дед тоже высказался в том же самом смысле: отстань ты, Василий, не лезь не в свое дело. Я, мол, поговорю с кем надо, выясню детали, разберусь, что да как. Ты сам в этой каше вариться еще молод.

«Молод! — вскипел я. — Молод! Рушится, можно сказать, весь уклад нашего города, а ты предлагаешь молча смотреть!»

«Спокойно, ничего еще не рушится, — проговорил дед, к которому после того, как он избыл вспышку эмоций, вернулась обычная вальяжность. — Судя по тому, как основательно эти господа готовятся к перевороту, у нас в запасе несколько месяцев, а то и лет. Есть время придумать план действий».

Последние его слова меня несколько успокоили — но все равно предложение спокойно наблюдать за развитием событий противоречило всей моей натуре и тогдашнему образу мыслей. Даже и сейчас, хотя жизнь меня изрядно усмирила, не знаю, внял бы я совету деда. А тогда об этом и думать было нечего: жажда действия разрывала меня на сотни маленьких Мурчаловых.

Когда Прохор донес меня до квартиры, что я тогда снимал, в парадной подле швейцара обнаружился Пастухов.

— Ну наконец-то! — воскликнул он. — А я жду тебя и жду! Сколько можно у родных столоваться? Есть новости?