Она опускает лоб мне на грудь и трется.

— Я должна тебе кое-что сказать, Истон.

Я провожу руками по ее волосам и обхватываю затылок.

— Ты можешь рассказать мне что угодно.

Ее плечи поднимаются и опускаются с сильным вдохом и выдохом, и я готовлюсь к тому, что, черт возьми, она собирается мне сказать, потому что это не может быть ничем хорошим.

Ее голубые глаза, словно Бермудские острова, смотрят на меня, и она проводит зубами по губе.

— Я никогда не делала это раньше.

— Чего не делала? — спрашиваю в замешательстве.

— Что-нибудь из этого, — шепчет она, но не отводит взгляд. — Я имею в виду, дело доходило лишь до ласк под рубашкой много лет назад. Но на этом все… С той ночи я никогда никому по-настоящему не доверяла. Недостаточно, чтобы сделать себя такой уязвимой, — тихо говорит она, трясясь.

Я держу ее голову в своих руках.

— Дыши, Линди, — шепчу я ей в губы. — Ты мне доверяешь?

— Даже свою жизнь, — говорит она, и моя грудь раздувается.

— Это все, что имеет значение. Во всем остальном не нужно спешить. Сначала мне нужно тебя добиться, верно?

Линди улыбается и прижимается губами к моим.

— Ты заставишь меня пожалеть об использовании этого слова, не так ли?

— О да, детка. Но это будет единственное сожаление. Я обещаю.

— Хорошо, — она кладет голову мне на грудь, и я знаю, что только что дал самое большое обещание в своей жизни. Теперь мне просто нужно убедиться, что смогу его сдержать.

Глава 10

Линди

— Эй, беда, — говорит Мэддокс, уткнувшись головой в наш холодильник и что-то ища.

Это то, что они с Калленом делают. Они заходят к нам домой, едят нашу еду, пьют наш кофе и иногда крадут туалетную бумагу. Избалованные дети. Я не уверена, почему мы дали им ключ.

— Что ты здесь делаешь? — я ворчу и пью его кофе, который стоит на стойке, а затем выплевываю его обратно в кружку. — Как ты пьешь это?

Он поворачивается с пластиковым контейнером в одной руке и отбирает у меня кофе другой.

— Нормальный кофе. Почему ты дома? У тебя что, нет уроков или еще чего-нибудь?

— Ой, мне так жаль, что я здесь. В собственном доме, — подтягиваюсь, сажусь на стойку и наливаю себе чашку кофе, а затем носком кроссовка подталкиваю его обратно к холодильнику. — Где все?

— Зачем ногой?

— Принеси мне сливки для рождественского печенья, пожалуйста, — настаиваю я, и, по крайней мере, маленький бездельник достает их для меня, не становясь при этом занозой в заднице.

Он добавляет тонну мне в кофе, ворча о том, что однажды я стану диабетиком.

— Где все остальные? — спрашиваю еще раз, прежде чем посмотреть на часы и понять, насколько уже поздно. Проклятье. Мне пора идти, иначе опоздаю на уроки, которые преподаю на катке.

— Бринли только что ушла. Остальные девушки ушли до того, как я сюда приехал, — должно быть, что-то привлекло внимание Мэддокса, потому что он останавливается и откидывается назад, чтобы посмотреть на лестницу. — Есть что рассказать классу, беда?

— Нет, — отвечаю я и пью кофе, совершенно не обращая внимания на звук спускающегося по лестнице Истона.

Мэддокс переводит взгляд между нами, когда Ис заходит на кухню и бросает сумку на табурет. Он тянется ко мне за кофе с красивой ухмылкой на лице, и я чувствую, как мои щеки краснеют.

— Чувак, остановись. У вас двоих с таким же успехом могли бы быть мультяшные птицы, летающие вокруг голов. Какого черта? — Мэддокс стонет, а мы с Истоном смеемся.

— Тебе нравятся мультяшные птицы, Мэд? — я насмехаюсь. — Я имею в виду, твой отец называет твою маму Белоснежкой. Для тебя это теперь фетиш?

Лицо Мэддокса становится ярко-красным, прежде чем он указывает на меня.

— Ты чертовски грубая, беда. Моя мама святая. У нее нет фетишей, — утверждает он, и я не могу сдержать бурлящий нелепый смех.

— Боже мой. Во-первых, твоя мать, которая оказалась моей сестрой, не святая, — я практически сгибаюсь пополам, не в силах дышать, потому что так сильно смеюсь. — Но еще лучше то, что я говорю о тебе, воришка. Не о Амелии. Я сказала, что у тебя фетиш. Но если захочешь подумать о том, что делают твои родители в постели, то ты подумаешь, бяка.