— Слушайте, Царицын, у вас есть дети? — быстро сказал Горбачев. — Вы хотите, чтобы китайцы бросили на них атомную бомбу? Только я могу остановить эту войну. Только я! Вы понимаете? Но у меня есть считанные секунды. Садитесь за пульт! Садитесь, я приказываю!

Царицын-Польский, скорей механически, чем сознательно подчиняясь магнетизму горбачевской воли, сел за пульт управления телевещанием.

— Теперь сразу вспомните лица своих детей и близких, — уже спокойней диктовал ему Горбачев. — Вспомнили? Так вот: сделайте это ради них, ради их спасения. Переведите меня сразу на ВСЕ каналы! Сразу! На все! Ну!!! Молодец!..

Царицын-Польский движениями робота защелкал кнопками и рычажками на пульте. Но по мере того, как лицо Горбачева вдруг стремительно размножилось на пятидесяти телеэкранах Главного Пульта, душа Царицына проснулась и вдруг возликовала от его собственной смелости.

— Звук! Полный звук! — напомнил ему Горбачев. — Спасибо!

— Все! Вы в эфире! — задушевно крикнул ему Царицын-Польский.

— Дорогие товарищи! — громко сказал Горбачев, и все те, кто только что куда-то мчался по коридорам телецентра, кто смотрел телевизор дома или на работе — все изумленно застыли у экранов.

— Дорогие товарищи! — повторил Горбачев. — Сейчас мое выступление транслируется по всем каналам советского телевидения и через спутники связи — на весь мир. Я прошу всех без исключения советских людей считать, что если моя речь будет прервана или мое лицо исчезнет с экрана — это будет сделано по приказу тех, кто хочет буквально сейчас, через несколько секунд начать советско-китайский конфликт, который немедленно приведет к Третьей Мировой войне. Товарищи! У меня нет времени объяснять вам, где я был эти долгие шестнадцать месяцев. Позвольте сразу приступить к делу…

Да, это было как шок, как удар паралитического оружия.

Вся страна, еще минуту назад сидевшая у телевизоров в ожидании объявления войны с Китаем, — вся страна встала от изумления, все двести пятьдесят миллионов людей вскочили на ноги, не веря своим глазам. Горбачев на экране!

А он продолжал, и его голос вдруг стал таким, каким его еще никогда не слышала публика, но каким его хорошо знали все те его приближенные, кто когда-то говорил, что «у Горбачева мягкая улыбка, но стальные зубы».

— Вниманию всех командиров Советской Армии! Вниманию всех солдат и офицеров, генералов и маршалов! Вниманию Командующего Дальневосточным военным округом генерала Купцова! — властно и по-военному четко приказывал Горбачев. — Я, Михаил Горбачев, Президент СССР, от имени всего советского народа приказываю: немедленно остановить все передвижения войск, отменить боевую тревогу и вернуть войска в казармы. Все, кто нарушат этот приказ, подлежат безоговорочному увольнению из армии и преданию суду народного трибунала! Генерал Купцов! Соединитесь по видеосвязи с Диспетчерским пультом Московского телевидения и доложите народу о выполнении приказа! Я даю вам пятнадцать секунд. В случае вашего невыхода на связь — вы уволены из армии и разжалованы! Товарищ дежурный режиссер Центрального телевидения, обеспечьте народу возможность видеть генерала Купцова, но не убирайте мое лицо с экрана…

— Понял! Вас понял! — ликуя, выкрикнул Царицын-Польский, чувствуя себя уже не дежурным Диспетчерского Зала, а диспетчером Истории. Боковым зрением он видел, как за стеклянным окном-проемом в комнату «Последних новостей» набились десятки изумленных, тревожных, обрадованных людей. А сквозь эту густую толпу пытались протиснуться вперед озлобленные цензоры «Главлита» и красный от бешенства генерал Селиванов из Политуправления Армии. Тесная стена журналистов, словно нарочно, не расступалась, не пропускала цензоров и Селиванова…

В этот момент хмурое лицо генерала Купцова, Командующего Дальневосточным военным округом, появилось на втором экране пульта видеосвязи, и Царицын-Польский немедленно перебросил это изображение на главный экран, разделив этот экран пополам — на одной половине лицо Горбачева, на второй — лицо Купцова.

— Товарищ Горбачев, я вам не подчиняюсь, — сухо сказал Купцов. — Я подчиняюсь Министру Обороны.

— Вы служите народу и подчиняетесь народу, генерал. И маршал Вязов — тоже…

— Это демагогия! Кто пустил вас на телевидение?

— Народ, которому не нужна война с Китаем. Запомните, Купцов: те, кто приказал вам через несколько минут атаковать евреев и китайцев, — преступники.

— С чего вы взяли, что у меня есть такой приказ?

— Я знаю. Ваши войска…

— А может, вы преступник? — насмешливо перебил Купцов. — Как вы можете приказывать вернуть солдат в казармы, когда китайцы и израильтяне должны вот-вот напасть?! У меня есть данные воздушной разведки…

От этого откровенного хамского тона, очевидного всему миру, Горбачев запнулся, и даже по телевизору было видно, как бурой кровью бешенства налились его лицо и лысина, а родимое пятно стало просто черным. Но он тут же взял себя в руки, сказал спокойно: