Внимание ищущего в данном случае направлено не на явление (Erscheinung), но на появление (Erscheinen): оно, это растущее нечто, не играет такой важной роли, как его возникновение на некоем основании, которое, в свою очередь, тоже возникло само собой, подобно тверди, поднявшейся из морских глубин. Что произрастает на таком острове – значения не имеет. Ошибки понимания все равно неизбежны.

Собственное значение этого произрастания, движения, беспокойства заключается не в его «правдивости», а в том, что благодаря ему пробуждаются духовные силы, которые давно бездействовали, чахли, своим умиранием суля планете опустошение.

Именно угасание этих сил, а не физическая угроза (второстепенная и в ряде случаев даже целительная) несет в себе подлинную опасность.

Шпенглера освободил человечество от предубеждения, согласно которому каждое поколение исключительно, то есть имеет неповторимый облик и уникальное место в истории. «Нас здесь раньше не было», – так мы привыкли думать, но он опроверг это представление, укоренению которого в последнее время очень способствовали поразительные плоды технического прогресса.

Сопоставляющий взгляд Шпенглера представляет собой оценку положения, по своему качеству значительно превосходящую простую смену точек зрения в рамках исторического сознания. Это проявляется и когда он, к примеру, смотрит на футбольный стадион 1914 года, и когда констатирует, что мировая война была не обычным конфликтом народов, а типичным поворотом времени, который на протяжении многих веков ждал назначенного момента. Такой взгляд оказался особенно ценным после того, как философия, в частности критика познания, окончательно размежевалась с другими академическими дисциплинами, что привело к переоценке наукой эмпирических процессов и экспериментальных феноменов. Теологические соображения, само собой, давно перестали приниматься во внимание. Однако девятый и десятый стихи из первой главы Книги Екклесиаста [37] не утратили от этого своей неопровержимой истинности.

Шпенглеровская картина истории сложилась перед Первой мировой войной. С тех пор поток фактов продолжал набирать силу и скорость. В наши дни течение времени и событий подчас напоминает водопад, который подхватывает судно, грозя его разбить.

То, что мы сегодня видим, подвергает суровой проверке мудрые слова Бен-Акибы: «Все не раз уже бывало» [38] и возлагает возросшую ответственность на те умы, которые наблюдают, упорядочивают и оценивают происходящее. Более того, напрашивается вопрос: по-прежнему ли оно, происходящее, доступно историческому наблюдению и может оцениваться исходя из исторического опыта? Но даже отрицательный ответ не опроверг бы слов Бен-Акибы, просто они находили бы подтверждение вне истории: мы повторяли бы то, что не имеет исторического прецедента, однако повторение осталось бы повторением.

В любом случае нельзя поспорить с тем, что мы живем не в эпоху Пунических войн, как многие думали, а в век битвы при Акции [39] , и, если бы был среди нас политический гений, способный со всепобеждающей проницательностью видеть последствия своих решений, мы не плутали бы обходными путями и избежали бы многих неприятностей.

С приходом третьего тысячелетия мы вступили бы в мирную эпоху гигантских городов, эллинистического искусства и поразительно усовершенствованной техники. Впервые земной шар оказался бы в одной руке. Исчезли бы «пределы» в старом смысле слова. Парфяне появлялись бы где-то далеко – мы могли бы только предполагать, где именно. Уже Ницше предвидел мировое государство и его упадок, который неизбежен, ведь, как известно, «нет в мире вещи, стоящей пощады» [40] . Таким образом, поле исследований, ставящих своей целью лишь чисто историческое наблюдение, не может не быть ограниченным.

Шпенглер, несомненно, уловил принцип культурного круговращения, хотя, как уже говорилось, его плюралистическая картина, в конечном счете, не может нас удовлетворить. Нетрудно было предвидеть, что в попытках восстановить единство мировой истории недостатка не будет. Однако сделать это собственными средствами историческая наука не могла никогда и по-прежнему не может. Ей нужна архимедова точка опоры, расположенная вне истории – будь то в теологии, метафизике или материи.

С морфологической позицией, согласно которой наш век есть возвращение чего-то уже бывшего, нельзя согласиться безоговорочно. Проблема в том, что цикл истории слишком короток, и потому наш исторический опыт недостаточен для распознания повторяющегося элемента.

Конечно, мы проявим похвальную способность к духовному абстрагированию, если встретим натиск современности, вооружившись Горациевым nil admirari [41] или «все не раз уже бывало» Бен-Акибы. Однако придется признать, что этот натиск, даже с количественной точки зрения, колоссален – как в отношении насыщенности событиями, так и в отношении охватываемого пространства. К тому же он ускоряется в геометрической прогрессии, более полутораста лет заставляя события следовать друг за другом все быстрее и неумолимее – как поток, стремительно приближающийся к водопаду.

Еще большее беспокойство внушает констатация того, что натиск фактов современной жизни имеет, несомненно, и качественную окраску. Происходящее поражает до невиданной ранее степени. Слово «беспокойство» употреблено здесь не в общепринятом значении. От опасности в данном случае следует абстрагироваться. Только при этом условии можно сказать об эпохе нечто неопровержимое. Страх затуманивает контуры, а чарующее тоже вызывает беспокойство.

То, что вследствие войн обширные местности разоряются, теряют население или попадают в нечистые руки, само по себе не ново. Средства, которыми это было достигнуто, тоже не играют значительной роли. Тамерлана, при его несовершенном вооружении, было не так уж легко победить. Тридцатилетняя война нанесла участвовавшим в ней народам и культурам более тяжелый урон, чем обе мировые войны, в продолжение которых рост населения планеты не остановился, а развитие используемых цивилизацией методов и средств получило мощный стимул. Это различие не случайно.