Я осторожно пожимаю плечами.

— Может быть.

— Ты говорила с ним с тех пор? — она придвигается ко мне и откусывает кусочек пиццы. — Блин, я и забыла, насколько хороша пицца из «Милано».

Я передаю ей свою тарелку и беру еще одну.

— Хорошо, съешь еще, ты выглядишь так, будто похудела.

Она хмыкает, откусывая еще кусочек.

— Не меняй тему, Эви.

— Ладно. Я с ним не разговаривала, но мы переписываемся, — я ерзаю секунду, потом откусываю свою еду, выигрывая время. — У нас все как-то поверхностно.

— Что ты имеешь в виду?

Я вспоминаю те немногие разговоры, которые у нас были.

— Кросс умеет задавать вопросы. Я… Ну, я как бы оставила это на его усмотрение.

— Ты не спрашивала о нем самом? Почему?

Она наклоняет голову, затем ставит свою тарелку на стойку и соединяет свой мизинец с моим.

— Ты ведь знаешь, что не все парни собираются причинить тебе такую боль, как Кит, верно?

При упоминании моего бывшего я вздрагиваю. Большую часть из трех лет наших отношений мы то сходились, то расходились. Он был там в ту ночь, когда я встретила Кросса. Он был причиной моего очищения. А потом случился Кросс.

— Я знаю. И я думаю, что этот парень может быть другим…

— Но? — она надавливает еще сильнее.

— Но… я пока не уверена.

Грейс улыбается мне в ответ.

— Хорошо. Мы пока оставим эту тему. Итак… мне нужна услуга.

— Ты только что вернулась домой. Что тебе может понадобиться?

Она гримасничает.

— Слушай, мама спросила меня, не буду ли я вести субботний утренний класс для малышек-балерин, который начнется завтра.

— Хреново быть тобой.

Я смеюсь, пока не вижу ее лицо.

— Ох, да ладно.

Мы обе полжизни давали классы в маминой студии «Харт энд Соул». Но это не значит, что я хочу заниматься этим в двадцать три года.

— Эви… Мне нужно немного отдохнуть. Необходимый перерыв, прежде чем я снова надену пуанты, — умоляет она.

— Тебе не нужны пуанты чтобы тренировать детей, Грейс. Да ладно. Я танцую каждый вечер на тренировках.

Она дуется, и я тут же сдаюсь.

Ее надутые губы — это зло.

Она — белый лебедь.

Я — черный лебедь.

Так было всегда.

Я знала, что как только она спросит, я отвечу «да».

— Отлично. Во сколько я должна быть там?

Ее глаза загорелись.

— Занятия начинаются в девять.

Девять утра в субботу.

— Ты мой должник.

Она соединяет наши мизинцы.

— Что угодно.

Знаменитые последние слова.

* * *

— Что ты здесь делаешь, милая? — спрашивает мама со стойки регистрации, когда я вхожу в дверь «Харт энд Соул» на следующее утро. — Я думала, что этот класс ведет твоя сестра.

Я закидываю на плечо свою сумку для танцев и двигаюсь через холл, который мы ласково окрестили «аквариумом», потому что родители могут сидеть и наблюдать за тем, как их дети танцуют в студии, через окно в комнате. Как только оказываюсь рядом с мамой, она целует меня в щеку и поправляет пучок. Протягиваю ей один из двух кофе, которые взяла в соседней пекарне мамы Мэддокса «Сладкие искушения».

— Благослови тебя Господь, — бормочет она, жадно хватая у меня свой любимый кофе и делая глоток. Аннабель Синклер — красивая женщина. Ей сорок с небольшим, но она не выглядит ни на один день старше тридцати и я часто благодарю Бога за ее хорошую генетику. Бывшая прима-балерина, вернувшаяся в город после смерти родителей, она стала законным опекуном моего дяди Томми и к счастью для моих братьев, Грейс и меня, она влюбилась в нашего отца, а еще она святая.

Со мной и Грейс никогда не было легко.

Ну… со мной не было. Грейс просто за компанию, из-за того, что она была близнецом. Но три моих младших брата заставляли нас выглядеть ангелами. Они просто ад на коньках, все трое. Все всегда шутили, что у мамы с папой будет своя футбольная команда. К большому разочарованию моего отца, все три парня играют в хоккей. Бедный папа.

Мама гладит меня по щеке.

— Иди переоденься, Эви. Скоро должны прийти девочки.

— Какая возрастная категория? — спрашиваю я, возвращаясь в ее кабинет.

— Три и четыре сегодня. Малышки, — слышу я в ответ, прежде чем закрыть дверь и снять угги и свитшот. Я надеваю черную юбку поверх балетных трико и поправляю розовый свитер. Нужно выглядеть соответствующе. Несколько шпилек, воткнутых в мой пучок, а точнее, в мой череп, — потому что, если не будет больно, этот паразит не останется на месте — и я готова к выходу. Настолько готова, насколько это возможно в субботу в такую рань.

Когда я открываю дверь кабинета и выхожу в коридор, меня встречает шум взволнованных маленьких девочек, я тянусь обратно в кабинет, чтобы взять свой кофе. День предстоит долгий.