Ему неудобно стало, покачал головой и говорит:

– Извини, Костик, не понимаешь - я здесь нужен. Я им для компании, а ты слабо пьешь.

Потом я привык - таскаю, а он за меня пьет.

Глава пятая

***

Так мы прожили зиму. За квартиру теперь неплохо платят, богаче никогда не жил. Лежу на доске, подо мной дерево, воздух и ванна внизу. Так что парю без крыльев, как во сне. Снов, к счастью, не вижу. Жестковато, но привык. Правда, ничего дельного не сумел сочинить. Зато постоянно думаю.

Зря говорят, много думать вредно. Не вредно, а смертельно для любого дела. Начать не могу, что-то внутри сопротивляется. Хочется плана, чтобы от начала до конца Невским проспектом... Не получалось с планированием. А сгоряча начнешь чирикать, вдруг заткнется фонтан красноречия?..

Наконец, придумал - для начала самые простые записи вести, заметки. Чтобы потом вспомнить и по ним настоящую повесть написать. И сразу легче стало, пишу как пишется, говорю сам с собой. А писательскую работу отложил в долгий ящик.

Не знал простую истину - временные записи самые постоянные, никаким топором не вырубишь.

***

Иногда мы с Гришей шиковали, бутылку токайского и в гости. У него знакомых куча, весь авангард. Как-то пришли в одной даме, у нее салон, картинки продаются. Сам Лева Рубик выступал. Мальчик лет двадцати пяти, гений, они говорят. Я думал, будет рукопись читать, а он аккуратно сел, вытащил из кармана стопку карточек, на них в библиотеке записывают книжки, взял первую, прочитал, отложил, потом вторую, третью... На каждой одна фразочка, иногда неглупая, но чаще обычная, ничего особенного. Такие в воздухе летают и доступны каждому, простите, дураку, зачем их записывать...

Но все смотрят как на фокусника, зайцев из шляпы за уши вытаскивает, одного за другим.

Я сначала разозлился, а потом пригляделся - мне жаль его стало. Донельзя застегнутый, зашнурованный до последней дырки человек, ничего своего сказать не может, выкрикнуть не в силах, то ли страсти не хватает, то ли стесняется... И придумал себе цирк, его зрелище само по себе интересует, как все происходит, как устроено... На все искреннее и глубокое снаружи смотрит, а оттуда совсем другая картина, смешная даже.

Вышли мы с Гришей, тихая ночь, снег мягкими воланами прикрыл дневную грязь, кусочек луны подглядывает из-за голубых облаков... Идем, скрипим, он молчит, и я молчу. Мне неудобно высказываться, дурак дураком в этих делах. А потом в один момент сошлись - как захохочем оба, глядя на звезды зимние, на осколок луны...

– Во, бедняга...
– Гриша мою мысль на пол-оборота вперед угадал.

И я так считаю:

– Не можешь простое слово, молчи в тряпочку!..

– Не-е, я не согласен, - Гриша говорит, он поддерживает, но не соглашается, - пусть себе наблюдает.

Лева, говорили, неплохой человек, рассеянный, тихий и печальный. Пробовал стихи писать, не получилось у него. Не женится, боится ответственность взять.

Тут я его понимаю.

***

Другой раз стихи читал толстый малый с рябыми щеками, завывал смешно. Мне запомнилось одно - Дверь! Дверь! С любовью написано, я к дверям тоже неравнодушен. Хотя веранда у меня вообще без двери была... Не забыл о ней, мечтаю. Хижину в песках помню, тоже без двери. Мы там два дня отсиживались без воды, пока песок не улегся, потом дальше пошли. Тот песок у меня в зубах навечно скрипит.

А про Леву Гриша еще сказал:

– Ни страсти, ни куража - придумки одни холодные. Прячутся за слова, макаки бесхвостые.

– А я могу?..

– Чего могу?

– Ну, написать толковое, умное...

– Не-е. Тебе умное никогда не написать. Но ты пиши, пиши, просто пиши как пишется. У тебя другое затруднение, слегка помяли тебя. Жизнь не хочешь любить. Просто так, ни за что. А писать - напишешь чего-нибудь, еще почитаем.

Я было обиделся на него, а потом вижу - прав. За что ее любить?.. Не люблю. Какие-то мелкие картинки остались от теплой жизни - их вижу, о них и пишу. А остальное пустыня, что о ней писать, только стоять и выть. Вот и стою посреди нее и вою хриплым своим жутким голосом. Оттого люблю волков, за этот вой бездомный, за дикую неприкаянность. В сильных словах не смысл, а именно вой слышу. Вой по жизни, по смерти, по страху своему... по любви, которой быть не может.

***

Потом Григория выгнали из магазина. А с ним и меня поперли, человек-невидимка, в кадрах не числится. Какие теперь кадры... Одним словом, оглоблей по воздуху, а угодили - мне по челюсти. Оба дома купил всем известный налетчик, решил открыть казино и элитный ресторан. Входишь, сто баксов швейцару в грудной кармашек, представляешь?..

Гриша тоже задумался о жизни, хоть и свобода, а кушать хочется. Сбили меня якобы демократы с панталыку, говорит.

– Тебе уехать надо, - он теперь считает, - говно плавает, а гениев кормить не хочет. Там хоть сытно и спокойно, в Германии-то. Пособие платят. Стоит только пожаловаться - жертва строя. Сразу кинутся помогать. А что?.. воевал против воли, ранен, болеешь вот. Ты же Россией рожденный заяц русак, у нас только больные не пьют.