***

Сначала показалось, в апреле, - замечательный блондин, интеллигент-филолог, закоренелый любитель старой книги. Свой магазинчик у него, продает даже рукописи, издания прошлого века и далее. Описывать долго, короче, с книгами у него в порядке, но оказался неисправимый наркоман. Все бы ничего, дело уже привычное для нас, но от него ушла жена, тоже из этих, решила подлечиться, и он, потеряв подругу, стал утешаться с особым рвением, так что превысил свои возможности. Проще говоря, платить за квартиру перестал. Как, все-таки, простота нужна нам, хотя бы, чтоб не запутывать и без того неясные истории.

Я долго терпел, потом решил деликатно напомнить о себе.

В пятницу иду, дверь незаперта оказалась. Он лежит у батареи в кухне, может день, может неделю лежит. Вроде еще дышит, но видно, что будущее плачевно. Увезли, врач уверен, он не вернется к нам. Вместо блаженства полный покой и тишина. Не так уж и плохо. Зачем мне блаженство, я слышать и видеть больше не хочу.

Но привычка жить прилипчивая штука.

И я на следующий день, в субботу, возился в своей квартире с раннего утра, разгребая чужой мусор. Помещение надо сдать, филолог не вернется, а долг и разгром жилья прощу ему, куда деваться, прощу. И всем - прощу, и себе - прощу, только бы ничего не видеть, не слышать...

Чужая беда, а в особенности признаки невозможности существовать, примеры неприспособленности, потери равновесия, картины душевной слабости действуют сильней, чем собственная боль. Начинаешь шататься из стороны в сторону, вспоминая свои провалы и пробелы.

Дурные мысли. Лезли, лезли, падали на чернозем...

***

Убрал наполовину, в кухне слегка разгреб, комнату на завтра оставил. Еще думал о завтрашнем дне, слово даю. Гибельных мыслей не было, одна злость и пустота.

Возвращаюсь домой, Гриша сидит на стуле посреди комнаты. Голый, но в носках. Он их носит, не снимая, до полной потери формы, цвета и похожести на изначальную вещь. Зимой даже спит в них, так теплей. И носки о многом говорят. Я-то привык, сам немногим отличаюсь. Только временами создаю видимость ради приходящих женщин. Не люблю тех, кто по одежке встречает, а как провожают, мне наплевать. Ради справедливости, но не для оправдания скажу - не так начинал. Из армии вернулся чистюлей с жаждой образования, галстук носил!.. Потому что надеялся на разумную чистую жизнь по существу.

Голова у Гриши опущена, патлы отвисли до колен, и хорошо, скромность фигуре сохраняют.

– Ты, что?

– Моча не течет.

– Давно?

– Полдня течь не хочет. Сначала совсем не текла, а теперь капает. Хочу капает, и не хочу - капает тоже.

Действительно, под ним небольшая лужица скопилась, и понемногу растет, прибавляется...

Наверное, надо объяснить, отчего он сидит на стуле посреди комнаты, а не в туалете на стульчаке. Ему все равно. Когда надерется, ему все равно, где сидеть. Говорит как нормальный, слегка только запинается, ищет слова. И даже ходит, хотя спотыкается, забывает порядок действия ног. Главное, ему все равно, что с ним случится, что окружает. На улице он сразу на дорогу идет, поперек движения. Если стена впереди, он в стенку утыкается, потом поворачивает и обратно, до другой стенки... Как детская машинка с заводом. И так, пока завод не кончится.

Не хочу подробностей, свой человек. И тоже не всегда таким был. Я видел фото, Гриша с горящими глазами, справа Аксенов, слева другой корифей, давно умерший... кругом дружная семья гениев первой оттепели. Кто уехал, кто погиб или сам умер, а кто и остался, и неизвестно, кому больше не повезло...

Отвез Григория в больницу. Хирург, парень лет тридцати, посмотрел, прощупал спереди, внедрился сзади, потом говорит:

– Обычная история, ничего удивительного не встретил. Тридцать тысяч, и я его за два часа избавлю от неприятностей.

Я смотрю на него и вижу, что с ним бесполезно говорить. И все-таки спрашиваю:

– А дешевле нельзя избавить?

– Дешевле только не пить и строгая диета, разумный образ жизни. Обдумайте ситуацию до конца дня.

Повезли Григория в палату. К концу дня ему полегчало, спирт частично испарился и прокапал из него. Cознание вернулось, острое и веселое.

– Ты что... на такие деньги сто лет можно пить!..

Вижу, шутит человек, и ему не страшно. Все равно денег нет, так что выбор невелик.

– Брось пить!.. До ста лет проживешь.

– До ста?.. Многовато... Ну, ладно...
– вздохнул, - а-антракт на месяц.

Оставили его на несколько дней, проверить на рак, а я домой пошел.

Сам с собой остался, а это мне было ни к селу ни к городу.

***

Значит, объяснил, почему Гриши не было.

И некому меня поддержать. Я в глубокой дыре вдруг оказался. Твердое убеждение нахлынуло - незачем продолжать процесс. Я о жизни говорю, она ведь главный процесс, а все остальное, даже пищеварение и секс, вторично. Материя, оказывается, вторична, а жизнь первична, и надоела мне до зеленых чертиков. Чувство откровенное, но опасное. Печальные последствия могут произойти.

Вообще-то, никогда не знаешь, кто ты на самом деле. Откуда мы, и куда бредем... Видел такую картину у Гогена, страшное дело! Живем, ковыляем по разным дорожкам, а вот, оказывается, неизвестно куда, хотя ясно, что по спинам предков. Однако, стоит ли необдуманно лезть на рожон, может, и не надо знать?.. С другой стороны, вдруг, действительно, там свет, двери открывают, с распростертыми обьятиями...
– "только вас нам не хватало..." А может тишина, темнота, и никто не скажет, правильно поступил или ошибся насчет перспективы...