— Так мы же уже говорили. И ни раз.

— Говорили, но мне все равно не все в нем понятно.

— Что же именно?

— Когда он говорил, я верил практически каждому его слову. А сейчас не верю почти ничему.

— Ясно, — сказала Мазуревичуте. — Ни вы один.

— То есть, так считают многие, — обрадовался Лагунов.

Мазуревичуте снова посмотрела на него, после чего затушила сигарету.

— Вижу, вас это радует.

— Не то, что радует, — смутился Лагунов.

— Не врите, Сережа. Вы же взрослый мужчина, вам унизительно врать женщине. Всегда терпеть не могла мужчин-врунов.

Лагунов вдруг покраснел.

— Хорошо, Рута, не буду врать. Да, радует.

— А почему? Потому что в этом случае он предстает таким же, как все.

— Наверное, вы в чем-то правы, — вздохнул Лагунов.

— Ни в чем-то, а во всем. Вы же только что обещали не врать. Так вы мне никогда не понравитесь. — На лице женщины появилась лукавая улыбка.

— Вам слишком трудно понравиться, — смущенно пробормотал Лагунов. — Боюсь, мне это не по силам.

— Но пробовать-то все равно надо. Дорогу осилит идущий. Или вы так не считаете?

— Считаю, — не очень уверенно произнес Лагунов.

Мазуревичуте в знак одобрения кивнула головой.

— Так что вас смутило в интервью? — спросила она.

— Я не могу понять, откуда проистекает его уверенность в своей правоте. Я внимательно ознакомился с его биографией, он обычный грешный человек. Одних жен столько поменял. И не только жен.

Мазуревичуте насмешливо посмотрела на своего собеседника.

— Хотите сказать — еще и любовниц.

— Да.

— А он и не скрывает, что грешный человек, он этим даже очень гордится.

— Гордится? — изумился Лагунов. — Но чем тут можно гордиться. Я тоже грешный человек, но не вижу в этом предмета для гордости.

— Когда мы были вместе, Феликс мне часто повторял: человек должен в своей жизни максимально раскрыться во всех своих проявлениях. Если он этого не делает, если искусственно сдерживает себя, значит, ведет неправедный образ жизни.

— Разврат — это праведный образ жизни? Ничего не понимаю, это какой-то бред.

— Он не имел в виду разврат. Я тоже однажды его об этом спросила.

— Что же он ответил?

— Что разврат не имеет ничего общего с полнотой жизни, это чрезмерное использование только какой-то одной его стороны. Поэтому разврат — это самая большая ущербность.

— Но тогда, что он имеет в виду?

Мазуревичуте потянулась за новой сигаретой, достала ее из пачки, но, секунду подумав, со вздохом вернула ее назад.

— Надо беречь здоровье, мне предстоит тяжелая президентская гонка, — вздохнула она. — Он просто не желал себя обманывать, не желал принуждать себя жить так, как уже не хочется. Вот, собственно, и все. Ну, если хотите, могу добавить свои измышления.

— Хочу!

— Феликс очень боится застоя и остановки. Для него нет ничего хуже этого. И если что-то его не устраивает, то он начинает расходовать силы на приспособления к ситуации. А это, с его точки зрения, максимально не рациональное их применение. По большому счету конец всему. По этой причине однажды он и ушел от меня. Да и от других — тоже. Каждый сделал свое дело и стал не нужен.

— Но разве это не махровый эгоизм?

— Нет, — покачала головой Мазуревичуте, — творческий.

— Что творческий? — не понял Лагунов.

— Эгоизм. Он уходил тогда, когда обстоятельства мешали ему предельно раскрыться. Ну, такой уж он человек. Женщины и все, что с ними связано, для него очень много значат. Поэтому они должны не стоять на пути, а помогать ему идти еще быстрей. Пока это происходит, он с тобой, когда перестает происходить, уходит. Видите, все как просто.

— Понимая это, вы его легко отпустили, Рута?

— Вы все же заставите меня сегодня выкурить еще одну сигарету, Сережа. — Мазуревичуте решительно достала из пачки сигарету и закурила. — Я даже слишком переживала, понадобилось три года, чтобы справиться с этим чувством.

— Три года? — не поверил Лагунов.

— Это еще хорошо, могло быть и дольше. Что хотите еще узнать?

Лагунов понял, что эта тема в их разговоре исчерпана.

— Каманин начал говорить о двух типов людей, но потом быстро свернул разговор на другую тему. Вы не знаете, что он имел в виду?

— Двух типов, — задумчиво повторила Мазуревичуте. — Ах, да, однажды мы с ним разговаривали на эту тему. Это одна из любимых его теорий. Есть люди, которые живут для того, чтобы удовлетворять свои потребности и желания. Все, что они делают, происходит в рамках этой парадигмы. И есть люди — понятно, что их ничтожное меньшинство, которые живут для саморазвития и познания мира. Это совершенно два разные взгляды на жизнь и два разных подхода к ней. Феликс даже однажды назвал это два вида человеческой цивилизации под крышей одного. Первые — это в своей основе консервативная, малопродуктивная, масса — источник реакции всей мастей. Не обязательно, что в обществе господствует диктатура или что-то подобное, но когда положение ухудшается, они всегда готовы отдать свою свободу ради сохранения своего привычного первобытного существования. Эти люди по большому счету живут только в настоящем, даже если они занимаются историей или футурологией. По сути своей они дети, не мыслящие себя без своих игрушек. И вторые — это те, которые несут на себе бремя осмысления мироздания, они прокладывают пусть человечеству, без них оно бы давно деградировало или вообще исчезло. За это оно их гнобит и ненавидит, поэтому эти люди всегда потенциальные жертвы. В этом их глубинная суть. Это не означает, что их всех целиком ждет ужасная судьба, у некоторых она даже складывается вполне благополучно и даже счастливо. Но это не меняет самой сути их призвания. К тому же в любой момент они должны быть готовы к жертвоприношению. Иначе польза от их миссии может не быть. Надеюсь, вы поняли основную мысль. У Феликса написано об этом много всего, из этого деления вытекает много самых разных последствий. Я лишь изложила самый поверхностный слой этой идеи.