— И что же это за разговор, если к нему подходит такой антураж?

— Скажи, Антон, ты не испытываешь чувства вины за попытку Нежельского покончить собой?

— Ах вот ты о чем? И в чем же, по-твоему, моя вина?

— Я еще должен тебе объяснить. Ты воспользовался его слабостью и заставил совершать гнусные поступки. Таких, как ты, можно назвать ловцами слабостей людей. Вы пользуетесь тем, что многие падки на разные подачки и заставляете их совершать всякие мерзости. Это нисколько их не оправдывает, но их податливость не оправдывает тебя и твоих подельников. Вы превращаете до этого момента честных людей в омерзительных тварей. И вам глубоко плевать на то, что те, кто сохранил в душе остатки порядочности, затем испытывают ужасные моральные мучения. И Ваня яркая тому иллюстрация. А ведь он был тебе почти как второй отец, посвящал тебя много времени и сил. Но ты его не пожалел, сделал орудием своих преступлений.

— Ты все сказал отец?

— Не все, но готов выслушать тебя.

— Ты обвиняешь меня в том, что я едва не погубил дядю Ваню. На самом деле, я его спас. Он жил пусть не в нищете, но в самой настоящей бедности. А благодаря мне стал вполне обеспеченным человеком. И не только он, но и вся его семья. Он мне должен сказать большое спасибо.

— Покупка людей — хуже убийства. Вы оставляете целыми тела, но уничтожаете душу. А она самое главное и ценное в человеке. Я бы сказал, что человек и есть душа. Но ради собственного обогащения и сохранения власти вы спокойно идете на это. Говоришь, что Ваня должен быть тебе благодарен. Сегодня он доказал свою благодарность. Да, он превратился в вполне обеспеченного человека, вот только жизнь у него стала невыносимой. И ты этому посодействовал в полной мере. Вы там все готовы окончательно превратить все население страны в покорное стадо, лишь бы оно не мешало вашим гнусным делишкам. Я всегда был уверен, что духовный геноцид намного страшнее физического. И наказание за него должно быть еще суровей. Человек податливое создание, его легко развратить. Но это совсем не означает, что так и следует поступать. Наоборот, именно по этой причине власть так делать не должна. Нужно выращивать в людях хорошее, а не усиливать все самое плохое и отвратительное. И если правящий режим на этом и специализируется, он должен быть заклеймен, как преступный. А те, кто защищают его, являются преступниками. И их следует судить.

Не дожидаясь ответа сына, Каманин внезапно вышел из камеры, закрыл дверь на затвор, затем открыл небольшой окошечко.

— Посиди, Антон, и подумай о том, что ты делаешь, как живешь. Иначе этого не случится никогда. В углу есть ведро для естественных отправлений. А обед тебе принесут, хотя тебе лучше его пропустить.

Не дожидаясь реакции ошеломленного Антона, Каманин закрыл окошко и направился к лестнице.

Обед накрыли на террасе. Все сильно проголодались, а потому энергично ели, и две польские официантки едва успевали подавать новые блюда. Анастасия Владимировна, которая кушала с немалым аппетитом, вдруг отодвинула от себя тарелку и стала неотрывно наблюдать за входной дверью. Но кроме обслуживающего персонала никто через нее больше не входил.

— Никто не знает, где Антон? — громко спросила она.

Все, как по команде, прекратили есть и посмотрели на пустовавший стул Антона.

— Я его видела примерно часа два назад, но больше не встречала, — ответила Эмма Витольдовна. — . Возможно, он у себя в номере.

— Он не мог оставаться в номере, зная, что начался обед, — возразила Анастасия Владимировна. — Уж не случилось ли что-нибудь с ним? — с большой тревогой произнесла она. — Сейчас я ему позвоню.

Анастасия Владимировна трусящими от волнения руками стала рыться в сумочке в поисках телефона. Но все никак не могла его найти.

— Настя не ищи телефон, это бесполезно, сказал Каманин. — Я проверял, туда сигнал не доходит.

Анастасия Владимировна прервала свое занятие и удивленно уставилась на Каманин а.

— О чем это ты? Где Антон? Говори немедленно.

— Пожалуйста, не волнуйся так. Он там, где заслужил, в тюремной камере.

— Ты в своем уме, Феликс. В какой еще тюремной камере?

— В замке с прежних времен сохранилась тюремная камера. Кстати, очень нужное помещение. Я Антона туда и упрятал. Пусть посидит, подумает о том, что он делает. Это ему очень полезно. А уж обед пропустить, сам Бог велел.

Анастасия Владимировна, несмотря на солидный возраст, резво вскочила со своего места.

— Где эта камера? Немедленно идем туда.

— Успокойся, Настя, садись и продолжай есть. Ничего с ним не случится, такое времяпрепровождение только ему на пользу. Тебе известно, что тюрьма — лучшее место для размышлений о жизни.

— Да ты сбрендил окончательно. Ребенок сидит в камере голодный, а я тут стану наслаждаться яствами.

— Он не так давно съел большой бутерброд.

— Какой бутерброд! — завопила Анастасия Владимировна. — Ты же сам вырвал его из рук Антона и выбросил.

— Тот бутерброд был на три четверти съеден. Так что если Антон и голоден, то не слишком. Потерпит некоторое время. И хватит об этом.

— Ну, уж нет, я так этого не оставлю, — возмущенно произнесла мать Антона. — Ты так поступаешь, потому что никогда не чувствовал себя его отцом. Да и откуда ты им мог стать. Ты же женщинами интересовался только как способом удовлетворения своей непомерной похоти. Я давно тебе хотела сказать, да все, дурочка, стеснялась. А сейчас скажу. Никакой ты не великий философ, как иногда тебя называют. Я хочу, чтобы все тут знали твое истинное лицо, — ты похотливый и блудливый самец. Это и есть твоя истинная природа. А теперь я хочу знать, где мой сын? Верни его мне немедленно.

— Твоему, как ты говоришь, сыну, нужно побыть наедине с собой. Ничего с ним не случится, посидит немного и выйдет на свободу может и не с чистой совестью, но, надеюсь, хотя бы чуть-чуть очищенной.

— Я не желаю слушать твои силлогизмы. Или мы идем за Антом, или я сейчас переверну этот стол. И весь обед окажется на полу.

Несколько секунд Каманин смотрел на разбушевавшуюся женщину, затем пожал плечами.

— Хорошо, идем. Только предупреждаю, ты совершаешь ошибку. Слепая материнская любовь к добру не приводит.