И я шел мимо лиственниц с тяжелым сердцем, с тяжелым... Лето, раннее утро, прохладно еще и тихо.

И слышу цокот, веселый звук. На стволе старой лиственницы множество белок, большие и маленькие, все вниз головами, хвосты распушили, расположены по спирали вокруг ствола, и перемещаются - быстро и одновременно - все! Каждая делает прыжок чуть в сторону и наверх, и вся живая спираль движется вверх по стволу до мелких веток - и вниз... и снова вверх, и снова вниз. И делают это они так весело и деловито!.. У меня захватило дух, хотя не пойму, не пойму, отчего это меня так тронуло и задело... Наверное, простота и радость жизни в них были - такие... что я стоял и смотрел, смотрел...

А они, меня не замечая, веселились.

Я осторожно попятился, ушел. И унес с собой картину, которую не нарисовать. И не надо, есть вещи посильней картин. Вдруг понял, не все в картины-то уперлось. Есть вещи в жизни, ради которых стоит потерпеть.

И у меня отлегло, представляете - все отлегло.

И всегда потом, когда плохо, вспоминал - пусть "н.х.", а белочки все-таки - были!..

Генке как-то рассказал, он молчит. Молчал, молчал, потом говорит:

– Завидую тебе...

Чего особенного... Так и не понял.

А про кота под лестницей забыл ему рассказать!..

*** Вхожу в дом и тут же смотрю направо, под лестницу - там никого.

Знаю, что пусто, и все равно каждый раз бросаю взгляд. Посмотрю, и сворачиваю к себе, мне наверх ни к чему.

Много лет тому назад под лестницей в темном углу появился большой серый кот. Пришел откуда-то, и уселся. Никто его не заметил, кроме меня, он с темнотой слился. А я увидел, конечно, - глаза!.. День сидел, и второй... Как неживой, не шевелится. Я пытался с ним поговорить, даже не смотрит... Потом начал понемногу оживать... уходит, но недалеко, по своим делам, и обратно является. Усы белые, спина с проседью - старый зверь. Сидит и молчит. Я спрашиваю, откуда ты... Только рот беззвучно разевает, очень устал. Может, завезли подальше и кинули, бывает, и он теперь домой идет. Выбился из сил, вот и решил передохнуть, отсидеться до весны. На днях выпал снег, ноябрьский ветер крутит листья, коричневое и желтое тонет в холодной белой крупе... А здесь батарея теплая, темно, тихо.

Я хотел его в квартиру пригласить, он не пошел. Тогда притащил ему ящик, постелил тряпочку... Он обрадовался, прыгнул, обнюхал... Признал место, и так жил до весны. Начал ходить вокруг дома. Феликс не возражал, видит, что старик. Коты это сразу замечают, делают выводы.

А в начале апреля начал исчезать - на день, на два... Однажды не вернулся. Не нашел его ни на севере, ни на юге. Не хочу думать о плохом. Наверное, дальше пошел. Я знаю, так бывает с котами. И с людьми.

Сколько лет прошло, а вот как войду в дом, сразу направо смотрю. Не то, чтобы жду... И не просто привычка. Я не странник, я их жалею. Как ему было помочь?.. Пусть бы жил со мной, я бы его кормил... Нет, ему нужно было взял и ушел.

А я ему имя дать хотел. Это непростое дело, не сразу получается. Так и исчез без имени.

И все равно - помню.

А Генке рассказать забыл.

*** Он как-то говорит:

– Я понял, как вселенная устроена, и почему у нас не получилось.

Я удивился, он еще и философ. Вообще-то он полуеврей. Я случайно узнал, меня спросили:

– Что ты с ним якшаешься, он же полуеврей...

– Ну, и что?..

Ничего не ответили, посмотрели как на идиота.

Он алкаш, какой он полуеврей! Они не пьют, мама говорила - избранный народ.

Как-то спросил его:

– Гена, ты алкаш... сам говорил, не обижайся... А сплетничают, ты полуеврей...

– Я русский полуеврей. Свободно могу быть алкашом, и пикнуть не посмеют.

Он смелый был человек.

– Как крымский татарин?..

Он засмеялся:

– Нет, как птица-носорог.

Но я отвлекся, он мне про Вселенную говорил. Что мы приходим из черных дыр. В них все живое образуется, вырывается на простор... и обратно падает, когда устает жить. Из одной дыры вылетели путем взрыва, в другой исчезнем. Пока летим, вся жизнь и происходит. Весело, безмятежно блеснем, сверкнем, и затухаем. Любим, страдаем, боимся, ненавидим... и все в полете кратком...

– Но еще не закончена игра. Еще посмотрим, кто кого...
– он говорит.

– Какая игра?..

– Тот, о ком я думаю, должен победить. Тогда он порядочный мир построит, разумный, добрый...

– Конкурс у них?..

– Соревнование... или борьба. Но больно уж затянулось дело, сил нет ждать.

– Так ведь жизнь налицо...

– По ошибке возникла. Обыграли одного, а он им назло дыру утащил. Несет в рукаве, а она возьми да преждевременно взорвись... Дело пущено на самотек, вот и вышло то, что получилось.

– А эти что, недоигравшие?..

– Думаю, не подозревают. И вообще... мы для них событие местного значения.

Вот так так... значит, местного значения...

Он человек веселый, бесшабашный был, а философия печальная.

А я без философии жил, зато без печали дня не сумел прожить. По-моему, в каждом лице, человек то или зверь, печаль клубится. Оттого, что являемся на свет. Иногда мне кажется, счастливы должны быть те, кто не родился. Только, что они могут о себе узнать?.. Нет у них имен, не вижу лиц... Жизнь для того и есть, чтобы обо всем узнать, другого способа нет. Так что без печали, пожалуй, не обойтись, если суждено жить...