Шрифт:
– Он кто? Работает?
– Он протезист.
– Чего?
– Зубной врач. Послушайте, я понимаю, что все это звучит совершенно неправдоподобно. Но умоляю вас, поверьте мне! Не сама же я себя на цепь посадила! А мой жених… Он очень состоятельный, если вы мне поможете выпутаться, он вас отблагодарит!
– Жало, надо ноги делать! Хмырь идет! – пискнул Муха.
– Ты вот что… Ты его как-нибудь выкури из дома. Он на чем тебя привез-то?
– На «девятке». Она где-то здесь должна стоять, неподалеку. Вишневого цвета.
– Придумай что-нибудь, чтобы он отъехал на пару часов.
– Жало, ноги делать надо! – прошипел Муха. – Он на подходе уже!
– Короче, если уйдет он из дому, мы увидим. Тогда вернемся.
– Я вас умоляю, только вернитесь! Господи, да просто позвоните в милицию, сообщите обо мне, и все!
– Ладно, не дергайся. Все путем будет!
Мужчины исчезли. Дверь тихо захлопнулась. Саша уронила голову, закрыла глаза, слыша, как бешено колотится сердце, чувствуя, как пылает лицо.
…Когда Глеб вошел в комнату, Саша стонала. Он подошел, поставил на пол сумку.
– Глеб, мне плохо… Сердце, – еле слышно прошептала она, глядя на него, улыбаясь жалкой, вымученной улыбкой.
Глеб коснулся ее запястья. Пульс зашкаливало. Рука была холодной, с потной, влажной ладонью. Он тронул лоб. Лоб пылал. На лице сквозь кровоподтеки проступали алые пятна – явный признак выброса в кровь адреналина. Еще раз взглянул в глаза.
Взгляд ее был каким-то плавающим, не фиксированным.
Он опять прижал ладонь к ее лбу, уже не понимая, что пылает: ее лицо или собственные ладони. Его охватил страх потерять ее, пока он сам не решил ее участь. Это было несправедливо – обрывать игру в самом интересном месте, когда он только еще вошел во вкус, только начал привыкать к своему положению кукловода. Игра в разгаре, а кукла, того и гляди, сломается! И вообще, он не предусмотрел, что она может не вынести боли, что ее сердце или ее рассудок могут отказать. И ни одной таблетки под рукой!
– Подожди, Шурочка, я сейчас, я в аптеку, ты потерпи, девочка! – пробормотал он.
…Жало и Муха покинули квартиру как раз в тот момент, когда внизу хлопнула дверь парадного. Они на цыпочках прокрались вверх и замерли у чердачного люка, прислушиваясь, как вернувшийся брюнет бренчит ключом, что-то бормоча вполголоса.
Наконец дверь в квартиру захлопнулась.
– Ни хрена себе сходили за хлебушком, – шепотом высказался Муха. – Надо валить и забыть про эту хату. Брешет она все. Какой жених? Ты ее рожу видел? Кому такая харя нужна? Брешет она все, – повторил он.
– Может, брешет, да не все. Этому козлу, что ее пасет, видать, нужна, раз он ее на цепь посадил. Видел, какой член здоровенный на кровати валяется? Весь в крови. Да что же это он ее так изуродовал? Ладно, это нам в плюс. Можно с него бабки поиметь. И не слабые. Ему статья светит, по которой лучше на зону не ходить, сам знаешь. Слышь, Муха, бабки можно на этой козе поиметь! У нас ширево осталось?
– Есть самая малость «белого».
– Короче, нужно будет ее к нам перекантовать. Когда он из хаты вылезет. Ладно, давай ноги делать.
Но «сделать ноги» они не успели. Дверь снова распахнулась и чернявый мужчина почти скатился вниз по ступеням.
Глава 9. ОТРАБОТКА ВЕРСИЙ
Грязнов отчалил, а Турецкий направился в кабинет Меркулова.
Клавдия Сергеевна в блузке с декольте на грани фола, то есть открывавшей как минимум пару верхних ребер, прикинул Турецкий, – а это по меркам строгого заведения, коим является Генпрокуратура, и есть предел допустимого, – так вот, Клавдия при его появлении оторвалась от компьютера и кинула на Сашу взгляд, полный девичьих грез.
– Клава! Когда же ты прекратишь так безбожно хорошеть! – строгим голосом осведомился Турецкий.
– Ладно тебе… Небось на отдыхе забыл обо мне окончательно. Среди заезжих куртизанок.
– О чем ты, радость моя? Какие куртизанки?! Я провел неделю, полную тоски и душевных страданий, в исключительно мужском обществе отставных вояк. Гомогенном, как чистый медицинский спирт. И настолько же стерильном.
– Это что за сравнение медицинское? Крутил роман с медперсоналом?
– Клава, ты подозрительна, как законная жена. Да и то не всякая. Красиво ли это?