«Любезный Персиваль!

Ты не можешь представить себе моей горести и удивления, когда я получила твое оскорбительное письмо. Конечно, ты не подумал, когда писал его, и верно увлечен был чьим-нибудь нескромным замечанием, долетевшим до твоего слуха.

Увы, бесценное дитя мое, вступая на путь жизни, ты найдешь, что есть люди, которых единственное удовольствие состоит в том, чтобы мучить других. Я могу только думать, что при тебе кто-нибудь сделал замечание о твоем сходстве с капитаном Дельмаром; но это и прежде многие замечали. Даже капитан Бриджмен и твоя тетка поражены были этим сходством, когда капитан Дельмар приехал в Чашам.

Конечно, может быть, что так как отец твой служил у капитана Дельмара и постоянно находился при нем, и я так часто его видела, что лицо его никогда не выходило из моей памяти, и… но этого ты не можешь понять, и потому я только советую тебе прогнать от себя такие сумасбродные мысли.

Ты забываешь, мой милый сын, что таким предположением ты оскорбляешь меня и мою честь; я уверена, что ты не подумал об этом, когда писал свое письмо. Зная капитана Дельмара, я должна заметить тебе, что если до него дойдут твои подозрения, ты навсегда лишишься его покровительства. Теперь он делает доброе дело, не оставляя сына своего верного слуги, но если он узнает, что ты считаешь себя его родственником, то все твои надежды в будущем навсегда пропали.

Даже предполагая, что если бы ты в самом деле был тем, чем ты так безумно называешь себя в своем письме, я уверена, что капитан Дельмар не поступал бы иначе. Если до него долетят подобные слухи, он откажется от тебя и оставит тебя на произвол судьбы.

Ты видишь, мой милый, какие пагубные последствия может иметь твое смешное предположение; я надеюсь, что не только для твоей пользы, но для спокойствия твоей матери ты разуверишься в том, что может быть только причиною общих раздоров и удовольствий.

Капитан Бриджмен и твоя тетушка Милли просили сказать тебе, что они согласны со мною; бабушке же я не смела показать твоего письма. Пиши ко мне, любезный сын, каким образом получилась эта несчастная ошибка, и помни обожающую тебя мать Арабеллу Кин».

Я десять раз перечитал письмо, прежде, чем мог сделать какое-нибудь заключение; я, наконец, не выведя ничего положительного, решился посоветоваться с Бобом Кроссом.

На следующее утро на фрегате подняли шлюпочный флаг и выпалили из пушки, делая тем сигнал, что готовы выйти в море. Все засуетилось, стали поднимать шлюпки, и на фрегате не осталось никого из посторонних.

В десять часов капитан Дельмар вышел наверх, и мы, снявшись с якоря, через полчаса вышли с Сент-Эленского рейда. К ночи стало свежеть, и фрегат боролся в проливе с восточным ветром. Я, больной, отправился в койку и несколько дней не мог поправиться; но в это время никто обо мне не заботился, кроме Дотта и Боба Кросса.

Оправясь от морской болезни, я вышел на палубу и получить приказание от старшего лейтенанта быть сигнальным мичманом; это была не слишком трудная обязанность. Я выучил все флаги и достал себе длинную зрительную трубу.

Мы посланы были с депешами к эскадре, находившейся у Кадикса, и, прибыв к ней на десятый день, оставались там неделю и потом отправлены были в Гибралтар и Мальту. Из Мальты мы возвратились с депешами в Англию, пробыв три месяца за границей.

В продолжение этого краткого и приятного путешествия я, конечно, не мог сделать больших успехов по службе, но зато понемногу стал узнавать людей. Во-первых, обращение со мною капитана Дельмара было совсем не утешительно; он ни разу не спросил обо мне во время моей болезни и не обратил на меня внимания, когда я вышел наверх.

Офицеры и молодые джентльмены, как называли мичманов, по очереди обедали у капитана, и я два или три раза удостоился этой чести; но мне казалось, что капитан нарочно не обращает на меня внимания, между тем как он всегда говорил несколько слов с другими. Кроме того, он всегда призывал к себе завтракать сигнальных мичманов, стоявших на вахте до полдня, но меня не позвал ни разу. Это стало меня беспокоить, и я открылся Бобу Кроссу с которым часто имел продолжительные разговоры. Я рассказал ему все, что знал о себе, сообщил мои догадки и показал матушкин ответ. Он сказал мне следующее: «Правда, мистер Кин, вы в затруднительном положении; капитан слишком горд для того, чтобы признать вас своим родственником. Из того, что вы рассказали мне, и из других причин, особенно из вашего сходства с капитаном, я убедился, что ваши догадки справедливы; но что ж из этого? Матушка ваша поклялась хранить тайну, — это верно, и еще вернее то, что капитан не захочет признать вас. Раз вечером я говорил об этом с капитанским камердинером за стаканом грога. Он сам завел этот разговор и сказал, что капитан не приглашает вас к завтраку, а избегая вас, показывает, что он связан вами; и одно только желание не обнаружить тайны заставляет его так с вами обходиться. Вам приходится играть в трудную игру, мистер Кин, но у вас есть ум, и вы спрашивали моих советов; смотрите же, следуйте им, а то незачем их и спрашивать. Вы всегда должны быть почтительны с капитаном Дельмаром, но держите себя так же далеко от него, как он от вас».

— Я непременно сделаю это, — отвечал я, — потому что не люблю его.

— Что делать, должно покориться обстоятельствам. Со временем дело примет другой оборот; но будьте всегда вежливы с офицерами, а иначе они могут насказать вам много неприятностей; помните это, и все пойдет хорошо. Если капитан Дельмар будет вам покровительствовать, то вы получите чин капитана прежде многих из тех, которые теперь старше вас здесь на фрегате. Остерегайтесь только быть слишком откровенным с мистером Доттом или с другими мичманами, и если кто-нибудь намекнет на то, что вы сами предполагаете, тотчас опровергайте его; даже если будет необходимо, деритесь за это: тогда вы угодите капитану и будете на его стороне, а не против него.