— За язык тебя что-то укусило, — отозвался я.

— Ну, я сразу схватила эту корзину, а она… вот, как паутина гнилая… И мокрая. Можешь себе это представить?

— Нет, — ответили я и Карина хором.

— … Я ранен светлой стрелой… — откликнулись из угла Рома и гитара.

— Теперь повсюду горохи, — удовлетворённо подытожила Лида. — Ещё было непонятное: мы вот как вылили это липкое, с бутылька, в общий котёл, так столько пара было из кастрюли — ураган, Бомбей, цунами!.. И свист, и пол дрожал!

Она развернулась ко мне: «Даник, ты в курсе? Шароян аж ложку уронила… представь себе, сквозь пол ложка, тю-тю».

— Кто-то придёт, — буркнул я.

И тут от тёмного порога вскрикнули, неистово. Раздался скрежет когтей — хищник ретировался под кресло, Линник пискнула длинно, что-то опять уронила Карина.

— Ктобля… — донеслось от двери. — Разрешил?

— Фу! — в один голос сказали Лида и Шароян.

— А кроткая девушка в платье из красных шелков… — спел Рома.

Гямелнна выскочила в кухню из коридора фурией и провопила:

— Кто разрешил? А? — И, глядя почему-то на меня, ткнула мне в лицо пустой штоф.

— Коллектив, — выдохнула Линничка. — А что?

— А ты куда смотрел? — продолжила допрос Гамелина.

— Фонариком мне в глаза посвети ещё, — опомнился я. — А то плохо слышу, что шепчешь там…

Аня поставила пустую бутылку на буфет, посмотрела на неё, вздохнула и переставила на пол. Глянула вниз хмуро и заметила:

— Не знаю, что теперь и будет.

— Винчик-глинчик, — радостно заметила Лидка. — Не жабься, Анька, там от спиртного три слезы котячии. Я нашла старый мёд, кстати, тоже для глинчика польза…

— Всё готово, — заявила Шароян. — Несу напиток, разойдитесь.

— Засада, — сказала Гамелина в пространство. Потом посмотрела вслед Шароян, расплела хвост косы и сказала, глядя на меня в упор, безжалостно и близоруко: — Прости, сорвалась. Зря.

— Ничего, — ответил я. — Всё равно не забуду…

— Это наше… Для нас было, — ответила надутая Аня. — Только. А ты… ладно. Идём. Ты что, курил?

— Нет, — ответил я. — А ты?

— Я слушала Скорпов, — ответила Гамелина и вышла.

Кухня пропахла гретым «Абу» и какими-то пряностями. Я открыл балкон.

Гирляндой явилась над голыми ветками и тёмными крышами Кассиопея. Крупицы звёзд еле пробились сквозь падымок и хмурь — помигали кратко и исчезли. Ветер, южный и оттого весёлый, реял между небом и землёй, тихонько трогал полусонные каштаны неподалёку, качал фонари над улицей и, шныряя над жестяными хребтинами крыш, швырнул в меня перья и листья — забавы ради. Я отдарился сахарком, чтобы сластей непереводно, постоял минутку в темноте… И увидал издалека, что на бульваре, в начале Кудрицкой, какой-то не по погоде одетый тип играет на дудочке, а всякие ледышки в кругу фонаря, у ног музыканта, толкаются в такт, вероятно, пытаясь сложиться в слово «вечность», но получаются у них совсем другие слова. Тоже хорошие. Наверное.

Такое место в любое время.

Жуть — она вроде жужжания. Это как предчувствие, свойство очень древнее, однако позабытое, но чаше — почти всегда — просто как комар. Хотя во тьме и одинокий комар над ухом — жуть. Комната была освещена неровно, огоньки свечные повторялись в стеклах — размыто, в немногих полированных поверхностях — невнятно, и выхватывали из полутьмы лица — трепетно. Я захватил с собою из кухни черный таз и ведро, обычное ведро с водой из колонки, отстоявшейся.

— Начнём с развлечения, — торжественно заявил я я цепко ухватил бродячую табуретку. — Мокрые игры у нас будут сейчас.

— Я сниму кулон, — как-бы между прочим, заметила Лида.

— Сильно мокрые? — недоверчиво спросил Валик. — Что, раздеться?

— Заплыв по тазику, — утешил его беззлобный Ганжа. — Я буду тебя направлять, смотри перископом.

— Сейчас я нарисую круг, — сказал я. — Около стула. На стуле будет таз стоять, в нём вода и яблоки…

— Можно перед началом гидроперит в воду кинуть? Чтобы пошипело? — спросил Юра.

— Это табуретка, — не удержалась Гамелина.

Карина посмотрела неё внимательно.

— Нет, ну я уточнила, — стушевалась Аня.

Я обуздал табуретку Ингиным шарфом, поставил на неё таз, налил воду, отставил ведро и принялся рисовать круг. Нетерпение нарастало, я пыхтел, мел скрипел по половицам и крошился в руках.

— Я тоже так делаю, шью когда. Например, плащ: там часто идёт пелерина и клёш, опять же, запах или фалды, а когда летучая мышь — представь себе выкройку, у меня нет столько стола. Потом на полу проступает… даже если пол вымыть с порошком. Оно въедается просто, — возбуждённо тарахтела Гамелина, обращаясь, по-видимому, к Линничке. — Когда мылом работаю, то отходит на раз, а вот мел этот или свечка…