Затем попытался было издать что-то вроде коротких гудков, передумал, плюнул в меня пылью и смолк. Явно враждебно.

— Шипеть на хозяина! — строго сказал я ему. — Это надо выдумать такое. Вдобавок — плевать! Наверное, тебя кто-то научил…

«В ноябре запасают дрова на зиму и ведут на откорм желудями свинью», — ответил Альманах.

За окнами было пусто — такой себе белый свет, где-то утро и беспощадно яркое к тому же, а у нас туман — благосклонный ко всему незримому.

Зримое же в нём шло своим чередом — осень по грануле. Вороны кружились над Змеиной колонной медленно, как хлопья пепла, — скоро начнут они сбиваться в стаи и, погракивая тревожно, устремятся за реку, уступая тьме.

Дни будут гаснуть час за часом, чтоб завтра снова быть — серым светом, чёрными птицами в зыбком небе, поздними яблоками, дымом, пылью, звоном, шорохом, невнятными голосами. Становиться от строки к строке — зимой, весною, летом… И все, кто выжил, пережил, остался, пусть воспоминаньем — пребудут в строчках этих долго-долго и даже вечно. Как многое здесь. Памятью спасённые будут счастливы непременно. А плохое пойдёт — пусть мимо.

Ведь Всех Скорбящих Радость совсем рядом — а от неё всем Утешение и Покой. Так показалось…

…Я сидел на лавочке во дворе у подъезда нашего и грел руки дыханием.

Из парадного беззвучно вышла Гамелина, вклиниваясь в пыль и серость ярким красным пальтецом.

— Это ты? — спросила она. — Несчастный…

— Нет, это он, — сказал я. — А у тебя вся спина белая…

— Началось, — буднично произнесла Аня. — Те же темы. Шуточки эти тупые, тоже мне, остряк-самоучка…

— Самоучка тут только одна, — ответил я. — Это как раз ты — швея-кукудесница. Тупь и зыбь.

— Всё, — ровным и скрипучим голосом сказала Аня. — Меня задолбало…

И она с ровного места зарядила в меня чем-то мощным, с искорками и иголками, прямо вот хлопнула в ладоши, дунула и… Думаю, именно от такого некогда превращались в свиней. Во всяком случае — вращались, возможно, в пыли, ведь форма непредсказуема порою, лишь содержание непреложно.

Я остался прежним.

— Вот когда ты носилась тут с ведром мусорным, — заметил я, уничтожая последствия гамелинской волшбы, — толку от тебя как от ведьмы было больше: заговоры там, шерсть эта, очистки, интриги, намёки — это интересно, хотя бы. Иногда даже неприлично. Но без ведра ты просто ноль.

— Всегда будешь бедным, — сказала Аня в нос мерзким, тонким голосом. И захихикала. — Всю жизнь… — уточнила она, посмотрела мне за спину и нахмурилась. — Ну, допустим, ладно, — словно согласилась. — Не всегда. Не всю. Что-то будет… — Она зашарила по плечам в поисках косы, не нашла и рассердилась ещё сильнее, — капать. Доход, в смысле. Но тебе никогда не хватит, ни на что. Почти… Бедность — вот что я тебе обещаю и даю.

— Это всё? — поинтересовался я.

— Разве мало? Можно что-то добавить… — откликнулась прежним, немного сердитым, голосом уже ускользающая из этой нынешней та — бывшая Аня.

— Легко, — заметил ей на это я. — Всегда можно что-то добавить по вкусу, ты же знаешь.

— Я теперь знаю так много, — сказала Гамелина после недолгого молчания. — И о тебе… И о себе. И о нас. И будущем тоже…

— Ну, ты до старости будешь молодой, тут правда. Жить будешь не здесь, далеко… Где-то, где море… Эм… Хэм… Хом… В Гамбурге, что-ли?

— Допустим, — мрачно изрекла Гамелина. — Заканчивай лезть ко мне в голову, а то рассержусь…

— Давай, — обрадовался я. — Может, лопнешь. Кстати, ты располнеешь. Отчётливо вижу, даже отсюда, а ещё рано поседеешь. И со зрением просто ой… И зубы!

— Я сейчас действительно сделаю тебе ой, — тихо и неистово сказала Гамелина. — Заткнись, просто заткнись, пока не поздно… и пропусти меня. Мне пора… Ты же понимаешь, сколько я теперь могу.

— Поздно, — так же тихо, почти шёпотом, сказал я. — Очень поздно уже. Да. И пора, да… И ты ничего не сможешь сделать. По-настоящему. Именно мне и не только. Никогда. Ведь у тебя никто не родится. Совсем. Только опухоль.

Изображение померкло, и всё перевернулось. Раздался звон, будто где-то в ином, недобром и бессонном месте, то самое зеркало треснуло в злые осколки и пыль. Являя сон, пустую дрёму, небыль.

Телефон звонил отчаянно. Я похмыкал в трубку…

— Алё! — прокричала оттуда тётя Алиса. — Алё! Саша! Я принесла ревень! Спустись на угол, чтобы я зря не лезла к вам. Сегодня ветер, закладывает нос, учти!

Пришлось собираться, выходить — учитывая нос и ветер. На улице было совсем не лето. Сколько ни дыши в ладони, сколько солнце ни лови — впустую всё, лишь грани холода в ответ. Стыль.

На углу, кроме прилипших к асфальту бурых листьев, не было ничего интересного. Пробегали, фыркая от сырости, пешеходы, все сами не свои, неуклюжие…