Аласорская возвышенность заслуживала названия гор или, к примеру, кряжа только с очень большой натяжкой. Буровато-красные скалы были настолько древними, что природа разрушила их, подобно тому, как дурная пища уничтожает зубы нищего, превращая их в гнилые, приобретшие цвет кирпича обломки. Именно такое сравнение напрашивалось на ум Драйбену, когда он впервые увидел Аласор: иззубренный, ломаный ряд скал, пересекавший пустыню Альбакан с полуночного заката на полуденный восход на протяжении лиг пятнадцати-двадцати. Несколько долин, поросших лесом, часто встречающиеся у неровных склонов оазисы, и даже небольшая речка, русло которой потом терялось в пустыне, где пески впитывали воду, унося ее глубокие водоносные слои.

Несмотря на всю дурную и мрачную славу Аласора, на протяжении последних пяти дней с собирающейся вокруг армией не происходило ничего ужасного или даже необычного. Горы как горы - доживающие последние столетия нагромождения камня, которые лет через пятьсот-семьсот окончательно исчезнут, превратившись в песок и груды обломков. Если вспоминать о необычном, то к нему можно отнести лишь событие второго дня пребывания у Аласорских скал ставки светлейшего шада: неподалеку, в полулиге, с грохотом, клубами пыли и сотрясением земли обрушился каменный столб локтей в четыреста высотой. Но даже эта небольшая природная катастрофа, вызванная либо смещением почвы, а что вероятнее всего - усталостью камня, перенесшего долгие тысячелетия воздействий ветра, влаги и солнца, не послужила причиной для беспокойства.

Шад болел, оправляясь после нанесенного в Меддаи ранения, а посему делами занимались срочно вызванный из Дангары наследник Абу-Бахр и дейвани Энарек. Если благоразумнейший государственный управитель Саккарема вынужден был трудиться на неблагодарном и тяжком поприще (на его совести лежало обеспечение многотысячной армии, подтягивавшейся от Дангарских гор к Аласору), то молодой Абу-Бахр, по мнению уставшего от нескончаемых хлопот Энарека, маялся дурью. Наследник размещал прибывающие войска, устраивал смотры, показывая свою удаль, отправлялся на ночные охоты в пустыню, словом, мешал всем - от самого дейвани до кавалерийских сотников.

Равнина перед Аласором многие столетия не видела такого скопища людей, и "нехорошие" горы будто бы замерли в удивлении. Разнообразие наречий, традиций, лиц и одежд объединяло только одно - каждый пришедший этой осенью к пустынным горам человек носил оружие. Аррантские гладиусы, саккаремские сабли и альфанги, прямые, с закругленным оконечьем, мечи изнывающих от непривычной жары сегванов, длинные копья мономатанцев, ятаганы джайдов... И так далее, почти до бесконечности. Лошади, верблюды, волы, мулы, ослики и прочие вьючные или верховые животные дочиста пожирали траву на девственных островках зелени, окруживших кряж, люди срубали для костров никогда не знавшие топора кипарисы, черпали воду из ручьев и родников, во множестве сбегавших с возвышенности, и вообще вели себя в этом заповедном месте как хозяева. В конце концов, никакая нечисть (если она вообще здесь водится!) не сможет противостоять огромной армии Солнцеликого шада Даманхура!

Услышав как-то подобное мнение, Асверус Лаур и постоянно сопровождавший молодого нардарского принца Драйбен только головами покачали. Сын кониса Юстиния, которому бывший эрл раскрыл всю свою подноготную - и историю о неудачной попытке выучиться на настоящего волшебника, и тайну Самоцветных гор, к пробуждению которых он оказался причастен, и подробности своей службы у хагана Гурцата, - верил недобрым предчувствиям Драйбена, каковой, едва завидев Аласор, недвусмысленно заявил: "Людям здесь делать нечего".

– Выбор шада, мягко говоря, не слишком удачен.
– Вечером четвертого дня пребывания в Аласоре нардарец незадолго до наступления заката явился к сидевшему у костерка Асверусу.
– Ну почему Даманхур не оставил войско у Дангарских гор? В случае неудачи всегда можно отступить на полуостров, а перевалы намертво закрыть.

– Эрл, вы где шлялись полный день?
– поинтересовался Асверус.
– Ушли, едва рассвело, забрали моего коня... А теперь вернулись и каркаете, будто ворон на могильном камне.

– Шлялся, - вздохнул Драйбен, присаживаясь на коврик.
– Не шлялся, а исследовал место будущего сражения, это во-первых. Во-вторых, эта прогулка обошлась мне лет в десять жизни. Я сдуру сунулся на заброшенную дорогу, ведущую через кряж, и прокатился по ней лиги две или три.

– Не вы первый, - отмахнулся сын кониса.
– Лагерь переполнен слухами, будто в центре Аласора прячется заброшенный город неизвестной расы, полный сокровищ. Вы, случаем, не обзавелись трофеем?

– Нет никакого города, - со знанием дела возразил Драйбен. Действительно, в самом центре кряжа тянется небольшая долина, я ее видел. Там - какие-то старинные руины. Масса песка, прореженного кустарником, столь же много щебня, покосившиеся колонны...

– Из-за этих заметенных песком развалин вы потеряли десять лет жизни? съехидничал Ас-дерус.
– Я думал, вы храбрее, эрл Кешт!

– Не смешно.
– Нардарец нахмурился и приложился к фляге с белым дангарским.
– Так вот, дорога проходит как раз мимо заброшенного городища, огибая его с восхода. Вы, сударь, видели когда-нибудь завал из костей в полный человеческий рост высотой?

– Нет, - покачал головой Лаур-младший.
– Это находилось на дороге?

– Совершенно верно. Я не решился спуститься в саму долину, благо конь заартачился. Всем известно, что животные чуют недобрую силу куда острее людей. Спасибо неразумной ездовой твари. Теперь представьте: небольшие песчаные барханы, тысячи каменных обломков, обработанных человеческой или нечеловеческой рукой, ветерок вздымает легкие вихри... Высушенные кусты, запах древности, несносно палящее солнце, белые плиты дороги - один к одному воспоминания обуянного романтическим чувством путешественника из среды богатых бездельников.