Шрифт:
— И что?
— Голая она, без ничего…
Мерзкая ухмылка скользит по жеванному лицу Коротышки:
— Ну, у меня… аппетит проснулся, я ее…
— Хватит, Валентин,—не выдерживаю я, — оставь его!
— Писатель?! — вскидывается Валентин.
— Ты не в богадельне, в тюрьме. Или думаешь, мы кто такие?..Продолжай, Нефедыч. Все, выкладывай. Что дальше было?
— Ничего не было. Мент возле метро: откуда несешь, где взял?.. Чего я ему скажу? Вот телевизор, вот я… Он не слушает, не верит. Повязали и… к тете Паше.
— Ладно, — говорит Валентин. — Поверим тебе. Двигай сюда. Будешь мне сапоги чистить.
Коротышка берет сапоги, несет к умывальнику.
— Чем будешь чистить?
— Тряпкой, чем еще?
— Языком, падла! Языком вылизывай, понял меня!
— А меня ты понял? — я встаю со шконки: хватит, не жить мне тут, пожил!
— Оставь его в покое.
Валентин лениво поднимается…
— Ложись,— говорит Петр Петрович. — Утихни. Ну!
Валентин глядит на Петра Петровича, ворчит под нос, укладывается на шконку.
— А ты, парень, больно нервный, — говорит мне Петр Петрович, — не перегрейся. Он верно тебе сказал, тут тюрьма…
Как только Пахома увели, Петр Петрович стал ко мне особо внимательным. Без навязчивости, но цель несомненная — сблизиться. Играем в шахматы, о том, о сем. Но это первый разговор напрямую.
— Надо его отсюда выкидывать,
— говорит Петр Петрович.
— Кого?
— Засранца ташкентского. Глядеть тошно. Твой кореш сразу разглядел. Зачем нам?
— Мне и без него тошно.
— Еще кой-кого… Почистить. Если хочешь знать, самый опасный не он. Дешевка. Хуже всех мой… комсомолец.
— Валентин?
— Угу. Таких бойся, от них самая беда. И в тюрьме, и на зоне. Пока его обломают, он столько наворотит… С малолетки ушел — чему он там научился? Дома у него — залейся, а потому никак не врубится кто чего стоит. И себе сам назначил цену. Высокую. Таких надо давить, но с умом… И этого ублюдка уберем.
— Образцовую хату подбираешь?
— Зачем мне, как говорится, лишние переживания? Мне ладно, я привычный, а ты дергаешься… У тебя, парень, скоро… большие изменения.
— Почему ты решил?
— Понимаю кой-чего.
Вечером его потянули на вызов. Время было неурочное.
— Куда это тебя? — удивился я.
— К адвокату. Недолго осталось.
— Закрываешь дело?
— Я его давно закрыл. Тянут.
— А что за адвокат — свой или казеный?
— Я с ним не первый раз.
— Можешь попросить… позвонить мне домой? Он внимательно посмотрел на меня.
— Я с ним сперва перетру…
Утром на вызов ушел Миша.
— Ну, деловая хата, — подумал я вслух. — Министерство юстиции…
Гера рядом завозился, закашлялся и пробурчал:
— Хотя бы обоих увели.
Я, как всегда, выходит, последним соображаю.Вернулся Миша довольный, опять принес свежие газеты и сигареты с фильтром. После конфликта с Пахомом первый раз обратился ко мне:
— Хочешь «Литературку»? Свежая.
Складывает барахло. Мешок у него здоровый. Год сидит, набралось.
— Инвентаризация? — спрашиваю.
— Тюрьма, порядок, первое дело.
Еще через час стукнула кормушка:
— Катунин, с вещами!
Мише и собираться не надо — все сложено. Я поглядел на Петра Петровича. Спит, закрыл лицо полотенцем.Первый, подумал я.Вечером вытащили Коротышку. У него совсем ничего нет. Скатал матрас, взял в руку миску и засеменил к двери.
— Смотри, если кому дашь, убью! — крикнул Валентин.
Двое, думаю, кто третий? Валентин лежит теперь на месте Миши, у окна, рядом Мурат, спустился, дурак, вниз. Валентин уговорил и нещадно его мучает. Только и слышно: «Пой, гад!..»;«Повторяй за мной! Я…» Господи, прошу я, пусть третьим будет он…
Утром за ним пришли.Такого я еще не видел: Валентин заметался по камере, кричит, размахивает руками…
— Кто меня сдал?! Ну дождетесь… Нефедыч?! Ну, если Нефедыч!.. Убью, убью!.. А… Вон кто — Ташкент!.. Петрович, скажи, неужели на общак?
— У Геры спроси, — сказал Петр Петрович.
Валентин согнулся, взял мешок и медленно, шаркая, вышел из камеры. Чистая дьявольщина плывет над камерой, вползает в душу, дергает каждого и каждый отвечает — сам идет навстречу, бежит навстречу, пытается спрятаться, скрыться — куда? Где тут спрячешься? Одному скучно, другому страшно, третий ищет выгоду, четвертый —мало ли что, на всякий случай, пятый — как бы не было хуже, шестой — перетопчемся! Седьмой… Душно. И сил больше нет.