— Хорошо в тюрьме! — слышу я Петра Петрови­ча.

— И воздух чистый! Давай, Вадим, в шахматишки…

И тут я вздрагиваю: сверху спускается Неопознан­ный, Саня.Когда-то, видно, здоровенный, толстый, сейчас об­мякший, давно небритый, опухший, свалявшиеся, спу­танные волосы… Страховидный мужик. Лет под сорок.

— Что с тобой, Саня,— говорит Петр Петрович, —не иначе снег пойдет посреди лета? Или еще чего.

— Сам сказал, воздух чистый. Продышусь маленько. Он садится к столу, подвинул миску с оставшейся от обеда, застывшей кашей.

— Мурат! — говорит Саня, — не в службу, а в дружбу, достань мою пайку из телевизора. Не знаю, где там у вас чье.

Разломил пайку, круто посолил…

— Верно говоришь, Петрович — хорошо в тюрьме.

— Живой, — одобрительно кивает Петр Петрович.

—Ежели оклемался, нарисовал бы чего путевое, а то сарай-сараем. Хоть бабу голую.

— Я не по этому делу, — говорит Саня, рот набит, зубы у него белые, крепкие.

— А ты по какому?

— Тебя могу нарисовать. Только не обижайся… Му­рат, если ты ко мне такой добрый, дай тетрадь — во-он, с краю.

В тетради стопка листов. Пейзажи: дворик на кры­ше, деревцо возле трубы… Портреты, потреты… Наброс­ки. Профессионально. Смело… А вот и наши… Пахом, Гера…

— А это кто? — спрашиваю.

— Не узнаешь?.. Я сперва думал, ты с ним сню­хаешься. У меня серия — «желудки» называется. Лич­ности нет, одни желудки! Видал, как он жрет? Я пото­му не слезал, лучше не глядеть….Пожалуй, Мишина суть. Она у него именно в же­лудке.

— Ты у кого учился, Саня?

— Училище кончил. Театральный художник.

— Я не о том. Кто твои учителя?

— Учителя?

— Ну, скажем… Сезан, Ван Гог или… Суриков?

У него загораются глаза, сквозь желтизну, густую-бурую щетину брызнула краска.

— Я тут полгода… Первый раз слышу человеческие слова… Сезан…

Глядит на меня удивленно и неожиданно светло, во весь белозубый рот, улыбается:

— Не Сезан. Скорей, Лентулов. Или… Фальк, мо­жет быть.

6

«Что хочу, то делаю»

Пьеса в трех актах

Камера на восемнадцать человек. Два окна —«решки». Между ними шкаф — «телевизор». Сте­ны покрашены коричневой краской. У двух стен двухэтажные железные нары — «шконки». По­среди камеры — стол, «дубок». Сортир слева от двери — ватерклозет, завешанный тряпкой на завязках. Справа от двери — вешалка. Рядом гла­зок — «волчок». И над сортиром волчок. Желез­ная дверь с вырезанной в ней «кормушкой» укра­шена вбитыми в железо болтами — шесть болтов в ряд, шесть рядов, образующих правильную гео­метрическую фигуру.Нижние шконки застелены: матрасы, одеяла, подушки, Верхние накрыты пожелтевшими газе­тами.

В камере шесть человек. Пятеро лежат внизу, шестой наверху.

ПЕТР ПЕТРОВИЧ — под пятьдесят, невысо­кий, крепкий, седоватый — вор в законе.

МИША — сорок два года, еврей из Ташкен­та, сидит уже год, ждет суда, несомненно «кумов­ской».

ВАЛЕНТИН — двадцать пять лет, сидит за изнасилование, человек неуправляемый.

МУРАТ — двадцать лет, узбек из Самаркан­да, студент, запутали дружки, сидит за мелкое воровство.

ГЕРА — сорок лет, продавец-мясник, сидит за взятку, робкий, недалекий.

САНЯ — тридцать восемь лет, художник, сто вторая статья, убил мать.

И еще:

СОНЯ — девятнадцать лет.

ШЕСТЕРО ЕЕ СОКАМЕРНИЦ.

(Герои раскрываются, естественно, в диалогах).

Акт первый. ПРИКИДКА.

В камере новый «пассажир»

— ВАЛЕНТИН. Он только пришел, но уже через час вся камера, прежде тихая, бурлит.

ВАЛЕНТИН — растормо­женный, распущенный, избалованный, неглупый. Красавец. Он сразу понимает «сюжет» камеры: скрытую силу П. П., прочное положение МИШИ. Вяжется к слабым — ГЕРЕ и МУРАТУ. САНЯ в жизни камеры никак не участвует.Лежит наверху.

ВАЛЕНТИН: Скучно живете, урки! Дохлая камера. Что мы — не живые? Посадили — пропа­ли? В бардаке — вот где жизнь! А мы бардак не сляпаем?

Рядом, за стеной женская камера. Первым делом Валентин пытается наладить с ней связь: перестукивается. Вечером закидывает «коня» —пошла почта! «Девочки» включаются активно, им тоже с к у ч н о , они будто ждали сигнала — на­конец-то! Ситуация вспыхивает пожаром.

Пошли«сеансы» — один мерзее другого, письма читают вслух, камера гогочет, всю ночь идет гульба «всухую».