Вот и сейчас, словно под руку толкнули, и я решила перевести разговор в деловое русло. Поторговаться, если можно так сказать.

— Вовсе нет. Я работаю ветеринаром, врагов у меня нет, больших денег тоже, зато я слышала вашу фамилию от отца. Он говорил о вас с моим дядей не в очень приятных выражениях, простите за прямоту.

— Ну, вы за них не отвечаете, — усмехнулся собеседник, и я нашла в этой ледяной усмешке даже какую-то прелесть. Наверное, всё это последствия хлороформа. Блин, у меня правая рука дрожит, он, наверное, это уже заметил. — Считайте, что вы у меня в гостях.

— Могу я спросить, как долго пробуду у вас в гостях?

— Пока ваш отец не выполнит обещание. Думаю, недели две или около.

Ледовский не улыбался, не пытался казаться суровым или, напротив, милашкой, угождающим даме. И мне это тоже понравилось. Люблю, когда всё ясно и прозрачно.

Он похититель, а я жертва. Холодной вежливости между нами более чем достаточно.

— Можно мне дать в комнату хотя бы книгу? Я с ума сойду за эти две недели!

Я попросила об этом робко, потому что боялась отказа. Телевизор в комнате был, но я никогда не любила его смотреть, да и пульта не нашла.

Хотела было понять, в какой стране нахожусь, думала пощёлкать каналами, а тут облом. Почему-то я была уверена, что мы сейчас не в России.

— Хорошо, что именно вы предпочитаете? — в колючих глазах Ледовского промелькнуло удивление, и тут же оно сменилось на настороженность. — Подумайте и скажите Варваре, она будет вашей личной горничной, пока вы гостите у меня. Можете смотреть телевизор, но выходить из комнаты вам запрещено. Это ясно?

Я кивнула.

— А теперь нас ждёт ужин. Вы не против?

Вопрос был риторическим, даже задан вроде бы со всем вниманием, однако тоном, не терпящим возражения.

— Платье вам идёт. Милана, как обычно, угадала с размером.

Он смотрел на меня оценивающе, но не как на женщину, скорее как на манекен. Вещь, одетую соответственно техническому заданию.

А я молчала и смотрела на маленький пузатый круглый столик между нами. Мне одновременно хотелось посмотреть противнику в глаза, чтобы показать, что я не так уж и боюсь, и попросить отпустить меня. Но понимала, что мы играем в разных лигах, и что мы не противники, а палач и его жертва.

И мои потуги на желание быть сильной и независимой тирана только позабавят. Не стоит выглядеть смешно.

По крайней мере, не в его глазах.

— Вы не хотите спросить, где мы находимся?

Ледовский поднялся, давая понять, что разговор будет продолжен в столовой, где, как он подчеркнул, уже, должно быть, накрыто.

— В вашем доме.

— Верно? Но где именно?

В дверь он пропустил меня первой, а я, помня о том, откуда пошла эта традиция, улыбнулась.

— Что вас рассмешило, Елизавета Евгеньевна?

Раздражение в голосе от меня не укрылось. Злить такого мужчину, как Ледовский, было опасно. Это как к тигру с больным зубом приближаться. Ты знаешь, что не желаешь ему худого, он — нет.

И знать не желает.

И как только Ледовский рассмотрел мою улыбку, если я повернулась к нему спиной? И почувствовала, что он оценивает меня.

— Я вспомнила, что обычай пропускать женщину вперёд возник в пещерные времена. Потому что пещеры редко бывали не заняты дикими зверями, а потеря женщины для племени не настолько велика, как уход добытчика-охотника.

Я обернулась и произнесла всё это спокойным тоном, молясь, чтобы Ледовский не воспринял моё объяснение, как намёк на его скудоумие.

Отец всегда говорил, что я слишком умна и не желаю этого скрывать. Я и сама понимала, что мужчины таких всезнаек не жалуют, поэтому старалась порвать отношения раньше, чем это сделали бы они.

Так я и осталась к двадцати двум годам девственницей. О чём ни разу не пожалела. До сегодняшнего дня.

Одноглазый кот дома у меня уже был, из тех, кого принесли на усыпление, потому что не смогли спасти нагноившийся глаз.

А что если ко мне применят насилие? Эта мысль заставила похолодеть и сжать зубы.

— Я слышал что-то такое, но пещерные времена давно прошли, не так ли? Мы стали более цивилизованы.

«Да, только по-прежнему похищаем женщин, чтобы наказать их отцов», — подумала я, но вслух этого не сказала. У любой дерзости есть границы.

— Так вам совсем неинтересно, где мы находимся? — повторил вопрос Ледовский, когда мы сели за стол в одинокой и слишком просторной для двоих столовой всё в том же викторианском стиле.