Я плакала то ли от злости, то ли от облегчения, сама не зная, что сейчас переживаю. Всё смешалось: страх, гнев, облегчение, отчаяние. Я смотрела на него, видя, как он медленно приходит в себя, и не могла поверить, что он всё ещё здесь, со мной, живой.

— Маму не трогай… — едва слышно проворчал он, его голос был слабым и хриплым, но в нём слышалась привычная нотка раздражения. Он с трудом пытался сфокусировать взгляд на моём лице, а его дыхание было неровным и прерывистым.

Я хрипло рассмеялась сквозь слёзы, чувствуя, как всё внутри сжимается от этого смеха. Этот момент был настолько абсурдным, что я не могла не смеяться. Я сидела на полу, полуголая, с его головой на коленях, и он, переживший только что приступ, умудрялся ворчать о чём-то, что, видимо, имело для него большое значение.

— Чёрт, Владислав, ты серьёзно? — выдохнула я, смеясь, но пытаясь успокоиться. — Ты только что чуть не умер, а тебя волнует, чтобы я не трогала твою маму?

Он моргнул несколько раз, его глаза казались затуманенными, но постепенно в них появлялось осознание. Он попытался подняться, но я мягко, но настойчиво удержала его, не позволяя вставать.

— Тихо, подожди, нужно вызвать скорую….

— Никаких скорых, — голос был слабым, но твердым. — Помоги мне перейти на диван.

Он еще и приказы мне тут раздает! Как хотелось отвесить подзатыльник этому золотому мальчику!

Вопреки этому я выполнила его указания, переместив его на диван и чувствуя, как его сотрясает дрожь.

Освободившись, я стала судорожно искать в кабинете хоть что-то, чем можно было его укрыть — у него губы дрожали от озноба.

— В шкафу, — подсказал он, стуча зубами.

Я подошла к шкафу, открыла его дверцы и на нижней полке действительно обнаружила сложенные плед и подушку. Подхватив их, вернулась к дивану и аккуратно накинула плед на его дрожащее тело. Он вздрогнул от прикосновения, но затем расслабился, его дыхание стало чуть ровнее.

— Вот так, — сказала я, стараясь говорить, как можно мягче, как будто обращалась с маленьким ребёнком. — Теперь лежи спокойно. Отдыхай.

Он посмотрел на меня, его взгляд был туманным, но в нём всё ещё читались упрямство и сила.

— Не жалей меня, — сказал он слабым голосом, и я заметила, как его челюсти сжались, словно он пытается сохранить лицо даже в таком состоянии. — Я не нуждаюсь в жалости.

— В пиздюлях ты нуждаешься, а не в жалости, — вырвалось у меня прежде чем я успела прикусить язык.

Его глаза, ещё недавно затуманенные и ослабленные, на мгновение прояснились, и в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то вроде смеха.

Он уставился на меня, и уголки его губ дёрнулись в слабой усмешке. Я не могла понять, злится он или смеётся, но его реакция была совершенно не той, которую я ожидала. Он казался озадаченным, будто мои слова вывели его из какого-то полусонного состояния.

— Пиздюлях, говоришь? — пробормотал он, его голос звучал хрипло и тихо, но в нём слышались знакомые, привычные нотки иронии. — Ты, значит, решила, что это мне сейчас поможет?

Я покраснела, осознав, что сморозила. Мой гнев и страх, смешанные с усталостью и стрессом, вылились в совершенно неуместную грубость. Но, к своему удивлению, я почувствовала, как нервное напряжение, которое держало меня на взводе, немного отступает. Я встретила его взгляд, решив не отводить глаза, и увидела, как он слабо покачал головой.

— Не переживай, мне их уже вставили. Ты отца вздрючила, а он меня. Так что, девочка, считай, что твой план исполнен.

Я замерла, его слова выбили меня из колеи. Он не выглядел разозлённым или обиженным, наоборот, в его глазах я увидела что-то вроде странного понимания и даже лёгкой, горькой усмешки. Я не знала, что ответить, слишком удивлённая тем, что он вообще заговорил об этом.

— Я не хотела… — начала я, запинаясь, чувствуя, как слова застревают в горле. — Так вышло…… А твоего отца… его хрен заденешь…. — я содрогнулась, вспомнив Александра Болотова — слишком опасного, слишком сильного.

Я замолчала, не закончив фразу, потому что перед глазами тут же возник его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, такой, что хочется спрятаться куда-то вглубь себя и больше никогда не выходить на свет. Этот человек внушал настоящий страх, и мне, честно говоря, было удивительно, что я вообще осмелилась открыть рот в его присутствии.

— Может и не хотела, — согласился Владислав, — но тебе удалось. То-то Ленка и бесится…. — слабо улыбнулся он, сильнее кутаясь в плед.

Я тоже поежилась, обхватывая себя за голые плечи и только сейчас соображая, что сижу перед непосредственным начальником в одном белье.

— В шкафу, — снова подсказал он, — там рубашки есть. Правда тебе великоваты будут…. Но что уж есть…

Я взглянула на него, видя, как он пытается устроиться поудобнее, закутываясь в плед. Его лицо было бледным, губы слегка подрагивали от озноба, и мне стало немного стыдно за то, что я в эту минуту думаю о себе.