— Ох, Алла Викторовна… — я с трудом села на кровати, пытаясь осознать происходящее. — Я поняла, поняла. Но… зачем так рано? Я думала, что у нас были разговоры о том, что не надо рабски бежать за его одобрением…

— Я говорила не о рабстве, мышка, — отрезала она, — а о том, чтобы ты не взорвала весь мост. Вчера мы повеселились, но сегодня будешь мудрой. Надевай джинсы и тот синий свитерок со спадающим плечом. На ноги — тканевые кроссовки — в них, если что, убегать удобнее. А если серьезно — никакого официоза — сегодня пятница, день без дресс-кода, помним, да? Пусть Ленка ему мозги морочит своим видом снежной королевы.

— Хорошо, — вздохнула я, вставая с кровати. — Джинсы и свитер — значит, джинсы и свитер. Кофе, договоры, скромное обаяние. Всё по плану.

— Именно, мышонок, — подытожила Алла. — И помни: сегодня главное — не казаться виноватой, но и не нарываться на новый конфликт. Ты вчера заявила свои права, но сейчас нужно чуть-чуть отступить. Дай ему почувствовать, что ты на его стороне. Не дожимай. Все, целую, меня сегодня не будет. Учитесь мириться сами.

Проклиная все на свете, я поплелась в ванную.

В офисе действительно еще никого не было, когда я прошмыгнула в приемную. Но двери в кабинет Болотова были чуть приоткрыты, оттуда на пол падала узкая полоска света. Я понимала, зачем Алла отправила меня на работу к семи утра — разговор должен был пройти наедине.

Мысленно благодаря предусмотрительность Аллы, я почти бесшумно в своей обуви сварила кофе, достала из кабинета Влада документы, разложила их по папкам и тихо постучалась в логово орка.

— Входи, — послышался знакомый ледяной голос Александра Юрьевича из-за двери.

Я толкнула дверь, осторожно заходя внутрь с подносом, на котором стояли свежий кофе и аккуратно разложенные папки с документами. Александр сидел за столом, с мрачным видом просматривая какие-то бумаги. Свет от настольной лампы мягко падал на его лицо, и хоть он был предельно сосредоточен, взгляд был холодным, почти отстранённым. Я впервые позволила себе рассмотреть лицо этого человека внимательнее. Очень резкие черты, хищный нос и темно-карие глаза, жесткий рот и высокий лоб, на который падали иссиня-черные пряди волос. Не красивый, но вызывающий интерес хищник — собранный, холодный, внушающий уважение и тревогу одновременно. Его глаза мельком пробежали по мне, но в них не было ни тепла, ни эмоций, только лёгкое ожидание.

— Кофе, — я поставила перед ним чашку, — печенье, договоры, с пометками и моими предложениями. Протоколы. Список поручений. Официальные письма для отправки.

— Мышонок, — он устало закрыл глаза, — хватит. Сядь, пожалуйста.

Его голос был усталым, но в нем звучало нечто большее, чем просто желание завершить рабочие моменты. Я замерла на секунду, не зная, как реагировать, но затем осторожно опустилась на стул напротив его стола.

— Мышонок, я на многое могу закрыть глаза, многое простить, тем более, когда вижу, что ошибки происходят не по глупости, а по неопытности. Но скажи мне, можно простить войну в собственной приемной?

Его голос оставался спокойным, но в нём уже сквозило что-то острое, почти как упрёк, заставляя меня напрячься. Я понимала, что момент пришёл, и что в этот раз не выйдет избежать разговора о вчерашнем инциденте. Он ждал ответа, и молчание только усугубляло ситуацию. С другой стороны, я понятия не имела, как преподнесла эту ситуацию Елена. У нее в этом было явное преимущество.

Ох и чесался у меня язык высказать ему все, что я думаю. Не я начала войну, не я допустила хамства и оскорблений, не я опустилась до упреков и обвинений. В конце концов не я позволила своему любовнику считать, что весь мир вращается вокруг него… нее, в данном случае.

И вдруг отчетливо поняла, что не стану ничего этого говорить. Но и оправдываться не стану.

— Мне жаль, Александр Юрьевич, что случилось, то случилось. В ссоре всегда виновны двое. Решение за вами.

— Это все, что ты скажешь? — его голос снова прозвучал устало.

— А что вы хотите? Оправданий? Обвинений? Жалоб? Это не будет.

— Мне не нужны оправдания или обвинения, — заметил он. — Мне нужно, чтобы ты поняла: всё, что происходит здесь, в офисе, отражается на всей компании. Ты сказала, что в ссоре виновны двое, но… конфликты разрушают не только людей, но и процесс работы. И от этого страдают все.

Он вздохнул и откинулся назад, явно уставший от всего происходящего.

— Я устал от того, что мне приходится разбираться в личных конфликтах, когда есть более важные дела. У нас была сделка с «Транснефтью», которую мы чуть не упустили из-за ваших разборок, — его голос стал тише, но острее. — Я хочу, чтобы ты поняла: работа превыше всего.

— Правда? — я не удержалась от фырканья. А после поднялась. — Я вас поняла, Александр Юрьевич, — голос мой звучал холодно и отстраненно. — Прошу прощения. Только вот и вы меня услышьте: с 9 до 18 я вся ваша, а дальше…. Мое личное время. Если уж вы перешли на этот уровень обвинений, то может выдадите мне строгую должностную инструкцию по моей работе? Потому что та, которая есть, вас явно не устраивает. Я не получаю дивидендов, Александр Юрьевич, я получаю лишь…. Геморрой. Простите за сравнение, но мой рабочий день еще не начался.