Александр Юрьевич резко поднял голову, его глаза сузились от моего тона. В комнате повисла напряжённая тишина, и я почувствовала, как между нами словно выросла невидимая стена.

— Ты хочешь должностную инструкцию? — спросил он ледяным голосом. — Ты считаешь, что я пытаюсь заставить тебя работать сверх нормы или не уважаю твоё личное время?

— Я считаю, что вы обвиняете меня в том, что я не обязана контролировать, — сказала я, не собираясь отступать. — Да, работа важна, но если ваша команда не может справиться с внутренними конфликтами без вашего вмешательства, может, стоит пересмотреть подходы? Не стоит перекладывать ответственность за провал на секретаря-референта, который не ведёт переговоры с «Транснефтью».

Я понимала, что меня снова несет, но молчать не могла.

— Я пришла в этот офис, чтобы работать. Не быть жертвой в вашей борьбе, не участвовать в личных войнах, а выполнять свою работу. И я выполняю её на все сто процентов. Но если вы хотите, чтобы я была здесь круглосуточно и взяла на себя все чужие ошибки, то это уже другая история. Может, вам нужен не секретарь, а кто-то другой?

Он тоже встал с кресла.

— Тогда скажи мне, что произошло вчера? Расскажи свою версию конфликта?

Я смотрела прямо в его глаза.

— Нет. Не стану. Потому что говорить за спинами других людей, обвинять их, жаловаться — подло!

Александр Юрьевич стоял напротив меня, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах появился опасный блеск. Мы смотрели друг на друга, словно противники на ринге, ожидая, кто сделает первый шаг.

— Ты не хочешь рассказать, что произошло, потому что считаешь это подлостью? — его голос был тихим, почти шипящим. — Или потому что знаешь, что в этой истории есть что-то, чего я не знаю?

Я плотно сжала зубы, не желая ничего говорить. Не могла же я сказать, что причиной вчерашних разборок был он сам.

Моя молчаливая реакция явно не понравилась Александру Юрьевичу. Его взгляд стал тяжелее, словно он пытался проникнуть в мои мысли, понять, что я скрываю.

— Так значит, дело во мне? — произнёс он, его голос был тихим, но напряжённым, как струна, а пальцы отбивали дробь по поверхности деревянного стола. — Это из-за меня началась вчерашняя ссора?

— Нет…. — я опустила глаза, — не совсем…. — не буду я говорить правду. — Скорее из-за того, что…. Елена считает, что я не справлюсь с тем, что мне поручают, — зачем я ее сейчас выгораживаю? На кой хрен?

Александр Юрьевич замер, его пальцы перестали отбивать дробь, но напряжение в воздухе только возросло. Он молчал, очевидно размышляя над моими словами, хотя я видела, что это объяснение его не устраивает.

— Она считает, что ты не справляешься? — произнёс он медленно, с явным скептицизмом. Его взгляд, казалось, пронзал меня насквозь, словно он искал настоящую причину.

Я кивнула, всё ещё не поднимая глаз, чувствуя, как моя уверенность тает с каждой секундой. Зачем я выгораживаю Елену? Может, потому что не хочу, чтобы этот разговор перерос в нечто большее. Но было очевидно, что он не верит ни единому моему слову.

— Лучезара, — его голос стал ниже, но жёстче. — Давай говорить откровенно. Мы оба знаем, что здесь происходит нечто большее, чем просто недовольство твоей работой. Я привык к прямоте. Так что перестань ходить вокруг да около и скажи мне правду.

— Какую? Что вы хотите услышать? Я сказала вам то, что вижу сама, мою версию. Если вас она не устраивает, я что могу сделать?

Елена, ненавижу тебя, но разбирайтесь сами — без меня!

Он потер лоб рукой, словно пытаясь снять головную боль. Поморщился. На долю секунды мне стало даже жаль его — он явно не думал, что ситуация зайдёт так далеко.

— Александр Юрьевич, — я осторожно задела его за запястье, проклиная свою инициативность, — может имеет смысл вам с Еленой Вячеславовной поговорить друг с другом откровенно? Не мое это дело, но….

Болотов резко поднял голову, когда я дотронулась до него, и его глаза на мгновение встретились с моими. Я тут же пожалела о своем поступке, чувствуя, как напряжение между нами снова растёт. Хотела забрать руку, но он накрыл ее своей второй рукой, зажимая мою ладонь между своими. Вырываться было глупо, хотя где-то внутри меня рос протест против такого контакта.

— Поговорить откровенно? — его голос был глухим, словно он обдумывал мои слова. — Ты думаешь, это поможет?

Я пожала плечами, опустив глаза.

— Прости, мышонок, — он по-прежнему не давал мне забрать руку, — за свои ошибки я пытался заставить ответить тебя. Ты права — это подло.

Его слова были неожиданными, и мне показалось, что впервые за всё время нашего общения он проявил слабину. Не ту холодную, рациональную сторону, которую я привыкла видеть, а что-то более… человеческое. Я не знала, что сказать, но внутри меня что-то слегка дрогнуло. Его рука всё ещё лежала на моей, и это прикосновение начинало казаться мне слишком личным, слишком интимным для нашей ситуации.