Штурм Останкино был в самом разгаре, когда Фролыч без всякого предупреждения заявился ко мне. Он, вопреки обыкновению, был одет в какую-то дачную рвань: пузатая куртка из кожзаменителя, под ней байковая пенсионерская ковбойка, зеленые штаны стройотрядовского фасона и туристические ботинки на полиуретановой подошве.

— Ты сегодня пил? — озабоченно спросил он с порога.

— Ты знаешь, который час? — поинтересовался я. — Самое время проверять, кто и когда пил.

Фролыч подошел к окну, аккуратно выглянул за штору и нервно зашагал по комнате.

— У меня к тебе будет просьба, — объявил он наконец. — Надо поехать в Белый дом и сделать одну вещь. Машина у тебя на ходу?

Машина была на ходу, но в Белый дом мне совершенно не хотелось, о чем я Фролычу честно сказал. Ехать тем не менее пришлось, поскольку, по словам Фролыча, Николай Федорович влип в довольно-таки неприятную историю, и с этим надо было что-то делать.

Вряд ли надо повторять, что и в Кремле, и в Белом доме сидели по преимуществу люди, много лет проработавшие вместе, прекрасно друг друга знавшие, склонные договориться, найти компромисс и закончить свару. Тот же Фролыч, хоть и был человеком кремлевским, имел в Белом доме хороших знакомых, вместе с которыми согласовывал разные вопросы, чтобы не выпустить развитие событий из-под контроля. Одним из таких и был Николай Федорович. Как бы ни развивалась ситуация, людям системы ничего не грозило, потому что неписаные номенклатурные правила гарантировали, что победители прикроют побежденных.

Самое любопытное состояло в том, что никого из околовластных чиновников особо не интересовало, какой из противоборствующих лагерей — Ельцин или Верховный Совет — одержит победу в схватке. Куда важнее было другое: какая из групп влияния, каждая из которых имела своих представителей и там и там, сможет плодами этой победы воспользоваться. Поэтому настоящие военные действия велись без автоматов и танков, не у Белого дома и не на улицах, они вообще никому не были видны, кроме непосредственных участников, но именно эти военные действия были по-настоящему беспощадны и бескомпромиссны.

Судя по всему, одна из этих групп предприняла некоторые шаги, которые могли сильно подорвать позиции Николая Федоровича, а значит, и Фролыча.

Однако же деталей Фролыч мне раскрывать не стал, сказав лишь, что никому в Белом доме Николай Федорович довериться не может, а Фролычу туда дорога заказана. Так что, кроме меня, просто некому.

В Белый дом я поехал на своей старой «Ниве», предварительно высадив Фролыча на Волхонке. На Калининском меня тормознул ОМОН, долго крутили в руках документы, но я сунул им дополнительно удостоверение Союза биржевиков и двадцать зеленых, так что обошлось, но все равно завернули с проспекта, и пришлось объезжать через Рочдельскую. Там тоже были омоновцы, но они тормошили какой-то грузовик и на меня внимания не обратили. У Белого дома стояла охрана Верховного Совета. Им я сказал, что к Николаю Федоровичу по предварительной договоренности, его тут знали, судя по всему, и относились уважительно, так что пропустили сразу, да еще и сопровождающего направили со мной, в казачьей форме и с нагайкой, он все говорил: «Направо, прямо, тут налево», у подъезда браво выскочил из машины, не дожидаясь пока остановится, видать, подвернул ногу, потому что выматерился и захромал в темноту.

А я зашел в подъезд.

Воду в Белом доме отключили дня два назад, но такое впечатление было, что уже неделю как канализация не работает, не то чтобы сильно воняло, но устойчиво подванивало. Николай Федорович дожидался меня внизу, рядом с накрытой брезентом бесформенной кучей.

— Ты на чем? — спросил он, даже не поздоровавшись. — На «Ниве»? Ну, это нормально. Вот распишись тут, — и он сунул мне мятую бумажку, — время проставь вот здесь, а вот это подпишешь у Спиридонова в гостинице, тоже не забудь поставить время. Все, давай грузиться.

Под брезентом оказались автоматы Калашникова. Увидев, что мне предстоит перевозить, я сперва хотел развернуться и свалить, но на акте уже стояла моя подпись, а по стальному взгляду Николая Федоровича я понял, что он меня скорее расстреляет собственноручно тут же в вестибюле, чем бумагу вернет.

Пришлось грузить автоматы — битком забили багажник и салон.

От такого количества Калашниковых «Нива» просела почти до земли, и, переезжая через бордюр, я саданулся глушителем о камень, думал, что оторвется, но обошлось.

— Куда? — лаконично спросил верзила в черном берете у дверей в гостиницу «Мир».

— К Спиридонову.

— Что в машине?

— Оружие.

— Вот я тебе сейчас дам в пятак, — пообещал верзила, — вся охота шутки шутить сразу пропадет. Объедь справа и там у служебного входа спросишь. Понял?

— Так точно, — ответил я и объехал гостиницу справа.

— Бумажка с собой? — спросил появившийся через минуту Спиридонов. — Давай сюда. А вы, — он махнул рукой четверым солдатикам из внутренних войск, — быстренько разгружайте, все в подвал, ключ мне отдадите.

Через пятнадцать минут я был свободен.

— Чаю хотите? — заботливо спросил Спиридонов. — Или другого чего?

Я отказался и порулил домой.

Расстрел Белого дома я смотрел по телевизору. Видел, как из горящего здания выводят капитулировавших мятежников, все хотел разглядеть среди них Николая Федоровича, но не разглядел: не то он просто не попал в картинку, не то успел смыться до начала танковой операции. Пытался найти Фролыча, но тот где-то плотно праздновал победу над заговорщиками, потому что ни один из известных мне телефонов не отвечал, а Людка сказала, что он как вчера уехал в Кремль, так и не объявлялся.