— Ну это понятно, — провозгласил Мирон, глядя на меня с сочувствием, — чтобы Фролов прислал вам адвоката, который его же и будет выгораживать. Только… — он перегнулся через стол и зашептал доверительно: Это не в твоих интересах, идиот. Сдал тебя твой Фролыч. Со всеми потрохами. Ты знаешь, где он? На юге Франции, поправляет здоровье. Через час после того, как тебя арестовали, он уже в Шереметьеве был. С телкой. Хочешь полюбоваться?

И он, не выпуская из рук, показал мне фотографию из депутатского зала аэропорта Шереметьево-2.

Я его раньше точно видел, только не сразу смог вспомнить, где именно.

— Я назначен представлять ваши интересы, — сказал адвокат, протягивая мне сигаретную пачку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Эдуард Эдуардович. Хотелось бы для начала пробежаться по вашей биографии, а потом уже перейдем к материалам дела. Я буду говорить, а вы меня поправляйте, если ошибусь в чем-то. Вы родились первого января тысяча девятьсот пятидесятого года в семье служащих. Родители живы?

— Мать умерла. Отец живет в Израиле.

— Закончили школу, потом юридический факультет. Работали сперва в конструкторском бюро, оттуда перевелись на швейную фабрику, затем двинулись по общественной линии. Первый секретарь райкома комсомола. А сейчас вы бизнесом занимаетесь?

— Да.

— Президент Центра технологических и финансовых инициатив. Это что, общественная организация?

— Была раньше. Потом преобразовалась в акционерное общество.

— У вас там большой пакет?

Про то, что я через Кипр и Люксембург держал под контролем две трети акций плюс еще двадцать процентов для себя и Фролыча, адвокату знать не полагалось. Поэтому я сказал только про два с четвертые} процента, официально оформленные на мое имя.

Адвокат усмехнулся.

— Но остальные акционеры вас уволить с поста президента не смогут. Не захотят. Не так ли?

— А какое это имеет…

— Никакого. Я просто так, для внесения ясности. А спрашиваю я про ваш бизнес потому, что вы как бизнесмен вряд ли имели какие-то основания поддерживать Верховный Совет — там ведь настроения были не в пользу бизнеса. Согласны со мной?

— А я и не поддерживал. Я вообще вне политики. Мне неинтересно.

— Я вас хочу предупредить, Константин Борисович, что обвинение будет упирать на ваше комсомольское прошлое. Ну, вроде как деньги деньгами, а убеждения остались старые, периода застоя. Нам эту позицию надобно перевернуть. Убеждения были, а потом бизнес плюс новые реалии сформировали совершенно иное отношение к жизни. Я понятно излагаю? Не возражаете?

— Дау меня вообще никаких убеждений не было! Это просто была такая работа. Кто-то шел в токари-слесари, а я — по комсомольской линии. Никто же не будет у токаря выискивать какие-то специальные токарные убеждения.

— Логично. Так и запишем. Теперь еще один момент. Вы ведь со следователем Мироновым не в первый раз видитесь, не так ли?

— Мы учились когда-то вместе. В школе.

— Да, это я знаю. Отношения у вас какие с ним были? Неприязненные?

— Ну… никаких не было.

— А что у вас с глазом? И вообще с лицом? — неожиданно спросил адвокат. — Старая травма?

Пришлось рассказать старую историю со Штабс-Тараканом. Адвокат все старательно записал.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Так это все. Больше ничего не было.

— То есть вы хотите сказать, что больше вы с ним не встречались, хотя и жили в соседних домах? Я понимаю, что учились в разных школах, но встречаться вполне могли. Или это вовсе исключено?

Я никак не мог понять, к чему он клонит, но тут вспомнил, как Джагга выкинул Мирона из школы, и как это все привело к школьной революции.

— Зачем это вам?

— Я планирую направить ходатайство об отводе следователя Миронова в связи с возможной заинтересованностью в исходе следствия. Поэтому чрезвычайно важно вспомнить все детали ваших отношений.

— Он меня уже один раз собирался посадить, — сказал я. — Я тогда в райкоме работал, и у нас один деятель немножко порезвился, а Миронов решил меня притянуть.

— Расскажите подробно-подробно, ничего не упуская.

Я так и сделал, умолчав лишь, почему именно все закончилось так, как закончилось — не хотел упоминать ни Николая Федоровича, ни Фролыча. Хотя к этому дню лефортовская одиночка уже довела меня до такого состояния, что — попадись мне любой из них, просто разорвал бы на куски. Особенно если предъявленная Мироном фотография была подлинной, а не фальшивкой. Меня, кстати говоря, эта ситуация угнетала, пожалуй, даже сильнее, чем тюремное заключение, потому что, если я что и ценил всегда превыше любых жизненных радостей, так это наши с Фролычем отношения. Эти отношения даже мысли о предательстве не допускали — а тут такое.