— Он ко мне ночью заезжал, — сказал я.

— Один был? Впрочем, ты же его все равно не выдашь, так что я зря спрашиваю. А вот ко мне не заезжал. Если еще заявится, скажи ему, что мне все осточертело. Как девки его, так и он сам со своей политикой. Не умеют страной по-человечески управлять, так и не брались бы. У меня стиральная машина протекла, а его носит черт знает где. Что там у тебя так громко орет?

— Это не у меня. — Я выглянул в окно: во двор въезжала кавалькада милицейских машин с включенными сиренами. — Это наши силы правопорядка все никак угомониться не могут. Если он выйдет на связь, скажи, что я его ищу. Погоди, тут в дверь звонят. Может, это он. Я сейчас.

Все произошло очень быстро. Первое воспоминание — я уже стою в коридоре, руками упираюсь в стену, ноги широко расставлены, а за моей спиной снуют люди в форме. Потом меня перевели в гостиную и там уже предъявили оба ордера — на обыск и арест.

Милиционеров было человек пять, а заправляли всем двое в штатском, один из которых непрерывно перемещался из комнаты в комнату, раздавая шепотом руководящие указания, а второй сидел за столом, не спуская с меня глаз, и именно ему милиционеры приносили для просмотра всякие обнаруженные в квартире улики — мои записные книжки, фотоальбомы, магнитофонные и видеокассеты, бумаги из письменного стола. Штатский просматривал принесенное и либо небрежным жестом отметал в сторону, либо же оставлял у себя и записывал что-то в официальный бланк. Понятые — вохровский ветеран Кузьмич, охранявший из-за стеклянной перегородки лифтовую дверь на первом этаже, и уборщица баба Нина — стояли рядом и на меня старались не смотреть.

Однако же Кузьмич, возможно что и сам того не ведая, оказал мне неоценимую услугу. Дело в том, что, направляясь открывать дверь, я телефонную трубку на рычаг не положил, рассчитывая продолжить разговор с Людкой, и теперь с дивана, где лежал аппарат, доносилось прерывистое гудение. Занятые государственным делом люди его не замечали, а бездействующему ветерану этот непорядок, судя по всему, сильно мешал. Он нагнулся, положил трубку на рычаг и тут же вытянулся по стойке «смирно», потому что штатский за столом, услышав щелчок, резко повернулся в сторону Кузьмича.

— Что там? — отрывисто спросил он.

— Тщщ… я это… тесезить… Положил, короче.

Штатский встал, подошел к дивану и посмотрел на замолкший аппарат, потом на меня.

— С кем вы говорили по телефону?

— Ни с кем, — ответил я.

Еще только не хватало запутать в эту историю Людку и Фролыча.

— А почему трубка лежала?

— Откуда я знаю, почему она лежала! Потому что свалилась с аппарата. А можно узнать, в чем дело?

— Сами не догадываетесь?

— Нет.

— А вы подумайте хорошенько. Транспортировка оружия для целей вооруженного мятежа — ничего такого не припоминаете за собой?

Я замолчал. Было понятно, что причиной всему служит оставленный у Николая Федоровича автограф плюс наверняка засекли мою машину при перемещении из Белого дома в гостиницу и установили владельца. Утешало, однако же, что за спиной у меня Фролыч со своими кремлевскими связями и авторитетом. Людка наверняка сообразила, что со мной происходит, до того как успела положить трубку.

Вот так я и оказался в Лефортовском следственном изоляторе. Есть такая народная пословица: «От тюрьмы и сумы не зарекайся». Мудрость первой половины этого изречения я в этот день ощутил, а до второй половины время еще не подошло. Скажу одно: если когда-нибудь еще в жизни надо мной нависнет угроза тюрьмы, хоть на сутки, я честно обещаю поднять лапки вверх и сделать все, что от меня потребуют, лишь бы этот опыт не повторять.

Не потому, что там пытают электрическим током и поджаривают пятки на углях, ничего такого и в помине нет. А потому, что ты в одно мгновение перестаешь быть членом человеческого сообщества и попадаешь в нутро отвратительной бездушной машины, которая совершает с тобой всякие манипуляции, не поддающиеся никакому логическому объяснению.

Меня провели по грязному желто-зеленому коридору без окон. Вделанные в потолок тусклые лампочки под стеклянными плафонами лениво цедили сумеречный свет. Завели в Кабинет со столом и двумя стульями, оставили одного. Через полчаса пришел офицер, мельком просмотрел принесенные с собой бумаги, что-то черканул и очень ловко меня обыскал, изъяв часы, зажигалку, сигареты и брючный ремень. Ушел, ласково прикрыв за собой дверь, еще через полчаса вернулся с протоколом изъятия личных вещей, на котором я расписался. Снова ушел. Прошел час, появился уже другой, и меня повели мыться. Вручили мне аккуратный кусочек хозяйственного мыла размером три на три сантиметра. И только после этого я попал в камеру.

Камера — это такая конура два на три метра. Под затянутым решеткой непрозрачным окном — кровать, впритык к ней умывальник в черных пятнах и с текущим краном, тут же за ним унитаз. На потолке одна лампочка в сорок ватт, тоже за стеклянным плафоном. В двери глазок и открывающаяся внутрь кормушка, рядом с дверью кнопка вызова. Если на нее нажать, то придет дежурный надзиратель. Разговаривать с ним — типа требовать адвоката, прокурора или следователя — бесполезно, а можно обратиться с любой из двух просьб — пожаловаться на плохое самочувствие или попросить открыть форточку специальным железным крючком, который у него всегда с собой. А потом — закрыть форточку, потому что на улице октябрь, а отопление в камере не работает.