Буйносовы тогда погибли почти все, но не пустили Орду дальше в земли словен. Оставшихся в живых воинов рода, тогдашний Повелитель степи Бури-хан, впечатленный героизмом врага, приказал отпустить со всем золотом и имуществом, какое они смогут увезти. Этот род до сих пор существует. Правда, глупые Великие Князья не ценят героев, заставляя прозябать в нищете. Буйносовы с тех пор так и не оправились, до сих пор вынужденные продавать свои мечи и жизни за деньги, чтобы род жил. А ведь Бури-хан предлагал выжившим влиться в его Орду на равных условиях с другими степными родами. Гордецы отказались. Зря. Такие воины пришлись бы весьма кстати.

Мысли о собственном величии немного успокоили клокочущую в груди ярость.

— Отец, отдай их мне!

Хан оглянулся на сына. В холодных глазах парня тускло мерцала жажда крови. Достойный наследник растет. Смелый, не боящийся крови, жестокий с врагами, добродушный с друзьями и справедливый по отношению к стоящим у его стремени. Бахыт возглавил атаку на Олгой-хорхоя. Знал, что не выживет, но без раздумий повел за собой людей. И те это видели и оценили. А еще он первый встал между Посланцем небес и проклятыми предателями. Пусть Тэнгри видит, что род хиатов достоин быть рядом с его сыном.

— Нет, — хан жесткой рукой натянул поводья и хлопками по шее успокоил нервничающего от запаха Ужаса песков коня, — Их судьбу будет решать Гэсэр.

— Халдар! — закричали воины, восхваляя справедливость и великодушие хана.

— Бросьте их в яму! — скомандовал Абылай своим волчьеголовым, — Еды, воды давать только чтобы не сдохли. Шаман, что с Сыном Неба?

Мункэ-тэнгри уже закончил собирать прах волшебного зверя и сейчас тихонько отдавал какие-то распоряжения своим ученикам. Услышав, что хан обращается к нему, старик тут же прекратил разговор, повернувшись к Абылаю. Хоть слуги Тэнгри и пользовались неприкосновенностью, о горячем, крутом нраве нового Повелителя Великой степи знали все, и рисковать головой, ради мнимой гордости не стоило.

— Он отдал весь дар и большую часть своих жизненных сил, чтобы совладать с Олгой-хорхоем, — по лицу хана пробежало нетерпеливое раздражение, и старик поспешил добавить, — Сейчас мы с учениками подготовимся, и я буду просить духов, даровать Гэсэру жизнь и силу.

— Почему духов, а не Тэнгри.

— Зачем просить отца позаботиться о собственном сыне? — неподдельно удивился шаман.

— Ты прав, мудрый Мункэ-тэнгри, — величаво кивнул хан, — Дай мне знать, когда Сын Неба придет в себя, — Абылай повернулся к северянам, — Я прошу прощения у моих дорогих гостей. После того, как Гэсэр придет в себя, он решит, как наказать виновных. А нам надо поговорить. Завтра в полдень жду вас у себя в юрте.

Мне привиделась мама.

Я сижу в группе на синем потертом ковролине, строю из пластмассовых разноцветных кубиков Кремль. Мне жутко не нравится, что кубики разноцветные. Они должны быть красные. Ведь Кремль красный. И площадь перед ним Красная. Хотя как раз она совсем не красная, а серая — я по телевизору видел. А кубики у меня и вовсе разноцветные! Бах! И постройка разлетается под безжалостной детской ладошкой. Заплакать или нет? Нет. Мама же сказала — мужчины не плачут. А я мужчина! Тут в прихожей, там, где рядками выстроились шкафчики для одежды, похожие на теремки, мелькает знакомое пальто.

— Мама плисла! — с радостным криком я вихрем несусь в родные объятья. И тону, тону, тону в уютном безопасном тепле ее рук…

Бум-бум-бум… Что это? Любопытными глазенками выглядываю из-под маминой руки. На маленькой скамеечке, где мы одеваемся и обуваемся, сидит страшный дядька в каких-то цветных лохмотьях и колотит человеческой костью в огромный бубен. Бум-бум-бум… Я откуда-то знаю, что дядьку зовут Мункэ-тэнгри и что ничего плохого он мне не сделает. Но он страшный, и я машу на него рукой:

— Уходи!

Его фигура искажается, расплывается, истончается и исчезает едва заметной дымкой.

Картинка меняется.

Я в первый раз иду в школу. Блестящие черные туфли, темно-синий костюм-тройка с клетчатой жилеткой. Она мне особо нравится. И еще галстук. Самый настоящий! Как у взрослых. В одной руке сжимаю букет белых цветов. Я не знаю, как они называются. Мама говорила, но я не запомнил. Вторая рука, с потной от волнения ладошкой держится за мамину руку. Надежную и успокаивающую. Мне волнительно и страшно. Школа! Это что-то новое, неизведанное, интересное. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Если бы не мама, я бы, наверное, малодушно развернулся и убежал домой. Хотя, нет! Не убежал бы. Стыдно! Вон сколько ребят идет вместе с нами. Красивые нарядные девочки с огромными бантами, мальчики в костюмах, как у меня. Они же не боятся. И я не буду!

И вот мы с классом стоим и слушаем директора. В стороне, поодаль от строя учеников родители первоклашек. Нахожу глазами мамочку. Она плачет? Почему? Сегодня же такой важный и чудесный день! И совсем, оказывается, в школе не страшно. Такие же ребята, как в садике. Даже Колька со Светкой из моей группы тут. Стоят рядом со мной. И Виталька с Яриком. Но они в «Б», а мы в «А». Жалко. Было бы здорово, если бы мы все были в одном классе! Ну, что ты плачешь, мамочка? Не плачь, не надо! Играет гимн, в который вдруг вплетается раскатистое: «Бум-бум-бум…» И рядом с директором появляется Мункэ-тэнгри. Старик крутится вокруг учителей, выкрикивая непонятные гортанные фразы. От его фигуры тянет сладковатым запахом дыма и прокисшего молока.