Да, возможно, он бы влез в какое-нибудь дерьмо потом, с таким-то характером, но это бы случилось позже.

А сейчас Семёна — того, прошлого Семёна — больше нет. И я был готов помогать профессору Троекурову и его новому механическому внуку, поклялся скрывать их секрет и защищать, что бы ни случилось.

Гроб оставался закрытым всю церемонию.

Когда его опускали под траурную музыку, многие заплакали. Похороны есть похороны — они и сто лет назад были такими же. Скорбь, черные одежды, потеря. И даже несмотря на то, что ярко светило июньское солнце, пели птицы и пахло цветущими яблонями, день казался мрачным.

Когда я выражал соболезнования отцу и деду Семёна, оба поблагодарили меня. Отец — со слезами на глазах, а вот дед частенько посматривал на часы, будто боялся куда-то опоздать.

Затем он дождался, пока поток соболезнующих пройдёт, и отвёл меня подальше.

— Спасибо, что пришёл, Алексей. Прости, в последнюю нашу встречу я был немного не в состоянии вести беседы, но внук сказал мне, что ты хотел о чём-то со мной поговорить. — Он опять глянул на часы. — Думаю, через пару часов мы можем встретиться.

Он назвал мне адрес своего нового магазина и квартиры над ним.

Это был тот самый адрес, где я видел магазин будущего с вывеской «Мануфактура Севера. Механические люди».

— Я хотел вернуть вам деньги за оружие, профессор, — ответил я тихо. — И планировал обсудить бизнес, он тоже связан с алхимией. Возможно, я бы арендовал у вас часть помещений под маленькую лавку с новаторским снаряжением моих родителей.

— Оу… — задумался Троекуров, — об этом надо обстоятельно побеседовать, мой друг. Тогда давайте уже завтра. Буду ждать в любое время.

Профессор, конечно, был в скорби, но блеск любопытства мелькнул в его глазах. И мне было приятно видеть, что Пимен Троекуров постепенно приходит в себя.

Любопытство — первый признак любви к жизни.

И теперь я понял, в кого Семён получился таким любопытным.

Когда вечером я возвращался домой, уже пешком, то вспомнил про толпу журналистов у дома.

Их не было.

Никогда бы не подумал, что вид пустой улицы доставит мне удовольствие. Правда, радоваться одиночеству мне пришлось недолго.

Меня окликнула соседка. Она как раз пыталась вытащить тяжёлую коробку из своего АЭ-Роптера, но у неё не хватало сил.

В итоге девушка бросила возню в машине и поспешила ко мне, открыла калитку и махнула рукой.

— Алексей! Вы мне не поможете? Умоляю!

Я чертыхнулся про себя, посмотрел на свет в окнах собственного дома и вошёл к девушке во двор.

Хоть соседка и была «чиста, как роса», но всё равно меня что-то в ней напрягало, даже несмотря на её заманчивые формы и красоту. Причём она отлично подгадала момент, когда можно меня подловить.

А ещё я смотрел на её лицо с белой фарфоровой кожей и пытался разглядеть те шрамы, что видел мельком. Только их теперь не было. Странно. Ну не показалось же мне.

— А что у вас в коробке? Кирпичи перевозите? — спросил я, подходя к девушке и заглядывая в багажник её АЭ-Роптера.

Пусто. Только одна коробка.

— Ну почти, — беззаботно рассмеялась Анастасия. — Это книги! Полное собрание трудов по истории искусств. Не моих трудов, конечно.

В коробке действительно были книги — я мельком посмотрел названия на корешках. «История искусств» в двадцати томах.

— Если несложно, донесите хотя бы до порога, — попросила девушка, закусив губу, и добавила: — С меня кекс… с вишенкой.

— Да не вопрос, — ответил я, внимательно изучая её лицо и пытаясь понять, что в ней не так. — А вы одна живёте?

— Одна, — не стала скрывать она. — Поэтому и прошу мужской помощи.

Девушка с благодарностью улыбнулась, но не успел я взять коробку, как со стороны дороги мне с претензией прокричали:

— СКОЛЬКО МОЖНО ВАС ЖДАТЬ, ГОСПОДИН БРИНЕР?! МЫ УЖЕ ОПАЗДЫВАЕМ В КИНО!!

Это была Виринея.

Она стремительно приближалась к калитке у дома моей соседки, и никакого «кино» у нас, конечно, не было запланировано.

Но Виринея не стала бы лезть ко мне просто так.

А значит, была серьёзная причина…

Виринея подошла к калитке у дома Анастасии, но заходить не стала.

— Я вас уже полчаса жду, господин Бринер! А вообще-то, должно быть наоборот!

Она очень натурально изобразила обиженную девушку.