Привычка короля к аскетизму – во всем. Стены кабинета выкрашены краской, мебель совершенно обычная, старомодная, тяжелая. Даже ручка на столе стальная, а не золотая, как у того же канцлера.

– Напомни еще раз, почему мы все-таки не можем его посадить в казематы навечно? – недовольно спросил у друга Эстебан, который ожидал увидеть на лице катайца никак не легкое любопытство.

– Оберлинг за него поручился. И Аяз просил не трогать.

– Ты же знаешь, что мне плевать и на того, и на другого.

Вот тут Кьян Ли чуть не поперхнулся вязкой слюной. Таких разговоров при нем вести были не должны, если и в самом деле не планировали его убирать. Впрочем, Император тоже любил потрепать нервы своим подданным. Чего только стоило обсуждение казни при приговоренном. Но здесь не Катай, а он – не внук Императора.

– Привыкай, – неожиданно бросил ему Кирьян. – Хочешь ты этого или нет, ты теперь в семье. Будешь играть по моим правилам, или можешь валить из Галлии на край света.

– В какой семье? – угрюмо спросил молодой человек, совершенно ничего не понимая.

– В безумной, – бросил раздраженно Эстебан, усаживаясь в кресло и складывая руки домиком. – В безумной семье Браенгов.

– Так Лили же из Оберлингов.

– Ну, это смотря по какой линии, – с энтузиазмом заявил Кирьян. – Бабушка у нее самый настоящий Браенг.

– Даже я у него Браенг, – брюзгливо заметил король. – Вот что значит допустить одержимого гордеца к власти.

– Я просто прирожденный политик, – самодовольно ухмыльнулся канцлер. – Сядь уже, Ли, не маячь.

Ли покорно опустился на ближайший стул, с недоумением разглядывая высшую власть королевства. Пожалуй, это двое были друзьями, причем настолько близкими, что друг друга понимали без слов. Тот, кто говорил, что в Галлии правит Кирьян, глубоко заблуждался. Ни одно решение, похоже, не принималось в одиночку.

«Бред какой-то, – с отчаянием подумал Кьян Ли. – Мы же не в Катае! Не могут тут быть король и канцлер – ютао!»

То, что в Катае у каждого Императора были любовники, молодой человек воспринимал совершенно спокойно, тем более, что обычно это были люди умные и талантливые, то есть никак не умаляли величия правителя, а, напротив, преданно служили на благо страны. Но помыслить о подобном в Галлии! Не иначе, как его слишком сильно ударили по голове.

То, что происходило дальше, и вовсе убедило Кьяна Ли, что он бредит. Канцлер положил перед ним бумаги – те самые бумаги, подобные которым, собственно, катаец уже видел, и именно из-за них и был подписан приговор лорду Браенгу. И то, что требовалось от него, было настолько дико и невероятно, что даже в страшном сне не могло Ли привидеться.

Но… это странным образом укладывалось в его картину мира. Он стремился стать гуанем – одним из министров императора, зная, чувствуя, что у него хватит на это и сил, и знаний. Для безотцовщины это было невозможно, но Император обещал принять его в свой род, если он выполнит свое задание. Сейчас Кьян Ли понимал, что, хотя его попытка почти увенчалась успехом, и спасло Браенга только чудо, дома его явно живым никто не ждал. Но вопреки всему, он был жив… и даже шансы исполнить свою мечту у него появились благодаря человеку, которого его учили ненавидеть.

Так отчего бы на мгновение не поверить в себя, даже если никто другой в него не верит? Разве Мать Драконов не была к нему сверхмилостива? Разве не родился он в год Дракона и в день солнцестояния? Мать порой говорила ему, что его ждет великое будущее… И потому Ли желчно усмехался и кивал, соглашаясь участвовать в интригах галлийцев.

– Заучишь наизусть, – отрывисто приказывал Браенг. – Не думай, что я дам тебе бумаги в руки. С Цань Мо вопрос решай сам. Я его не настолько хорошо знаю, чтобы судить, каким он будет императором. Можешь даже убить его, мне плевать.

– Только, прежде чем отправляться в Катай, подлечись, – мягко напомнил Эстебан. – Отправляйся в замок Нефф, оттуда до Катая рукой подать. Как будешь готов – выезжай.

Кьян удивленно поглядел на короля, понимая, что от того не укрылись его гримасы. Бок действительно разболелся и от долгого сидения на стуле, и от неудобной одежды. И вместо того, чтобы выругать или наказать его за слабость, недостойную мужчины и воина, его просто пожалели. Дурная страна, дурные люди! Вот только рабства в этой стране, в отличие от Катая, не было, и родители своих дочерей не продавали, и провинции здесь от голода не вымирали. А значит, не всё так просто, и, вместо того, чтобы изо всех сил сопротивляться галлийскому влиянию, Катаю стоит склонить свою гордую голову и, наконец, признать, что он погряз в дикости и варварстве.

Даже Степь, даже дикая невежественная Степь казалась сегодня Кьяну Ли куда более цивилизованной, чем его страна, и это было настолько обидно, как будто он один был виноват в том, что Катай больше не великая империя, породившая тысячи великих лекарей, астрономов и математиков, а просто большая нищая деревня.

Кьяну Ли замок Нефф неожиданно понравился. Он был, что называется, с характером. Причем катайцу он предоставлялся ворчливым вредным стариком. В первый же день Ли едва не скатился кубарем с лестницы, запутавшись в собственных ногах. Потом его здорово пристукнуло упавшей полкой. Потом он застрял в уборной, не в силах открыть заклинившую дверь.