— Это да. Слушай, а ты не рановато пьёшь? — осторожно поинтересовался, кивнув в сторону хрустального графина с коньяком, что стоял у на столе.

— Во-первых, это не твоё дело, — сурово проговорил Лазарев и с отвращением посмотрел на второй бокал с недопитым напитком. — Во-вторых, для меня, считай, уже вечер. В-третьих, это себе Штайнберг налил. Мерзавец считает себя хозяином положения. Теперь придётся этот бокал выкинуть…

— Я так понимаю, что избавиться от него у тебя не вышло? — осторожно спросил я, на что он отрицательно покачал головой.

— Нет. Не вышло. Я звонил знакомому из верховного суда, но тот даже не стал со мной разговаривать, что странно. А пара знакомых судей и вовсе разводят руками. Понятия не имею, как он туда пролез, но так просто выкинуть его из состава мы не сможем.

— Тогда чего он хотел?

Лазарев поморщился, одним глотком допил коньяк и поставив бокал на стол посмотрел на меня.

— Ты уволен.

— Ты уволен… по крайней мере, так я должен был сейчас тебе сказать.

— Так вроде бы уже сказал, — заметил я. — Подожди, дай угадаю. Штайнберг потребовал?

— Да. Сказал, что если я тебя прямо сейчас не выгоню, то он сделает всё, чтобы настроить присяжных против Изабеллы.

— Погоди, он именно так и сказал?

— Ты и сам знаешь, что нет. — Лицо Лазарева скривилось. — Проблема в том, что как бы сильно он не был мне противен, у него хватит мозгов сделать так, чтобы испоганить нам дело. Если он настроит большую часть против неё, то мы ничего не сможем сделать.

— Так, может быть…

— Нет! Ты будешь работать, — сразу же отрезал Лазарев. — Я не позволю какому-то поганому барону указывать мне, что делать! Если я тебя выгоню, то сделаю это потому, что сам так решил! Ты всё понял?!

Под конец тирады в его голосе сквозила уже ничем не прикрытая злоба. Прошедший между ним и Штайнбергом разговор задел его гордость, а для таких людей это может быть больнее любых физических страданий. Думаю, что сама мысль, что какой-то барон посмел указывать ему, буквально выводила его из себя.

Тем не менее это нисколько не умаляло того факта, что Штайнберг стал для нас проблемой. И эту проблему требовалось решить. И у меня имелась мысль о том, как можно попытаться это сделать.

Подойдя к столу, я сел в кресло.

— Слушай, у меня вопрос.

— Какой?

— Ты ведь помнишь, каким образом мы прижали Штайнберга, чтобы он выплатил компенсацию?

— Слышал. Что ты имеешь в виду?

— Тогда каковы шансы, что, человек укрывающийся от уплаты налогов, мог как-то напортачить и в другом месте?

Лазарев чуть наклонил голову и посмотрел на меня с подозрением.

— Одно дело обвинять его в этом, когда у тебя есть доказательства, Саша. И совсем другое, когда этих доказательств у тебя нет. Попробуешь блефовать, и даже я не защищу тебя от обвинения в клевете. Это слишком прямолинейно.

— А я и не собираюсь, — тут же возразил. — Я и так это хорошо знаю. Но ты сам сказал, что для подобного обвинения нужны доказательства. И я знаю, как их можно нарыть.

Лазарев фыркнул.

— Думаешь, ты один такой умный? Я искал на него компромат с того момента, как ты мне позвонил и сообщил. Вообще ничего. За исключением того случая, который ты нарыл со Скворцовой, больше ничего нет. Да и его использовать уже не удастся. Я проверил. Штайнберг подчистил хвосты в достаточной мере, чтобы теперь его делишки не вызывали вопросов.

А вот этот момент меня немного покоробил. У нас имелась сделка со Штайнбергом, и Лазарев только что сам признался, что готов был её нарушить для своей пользы. Сложно сказать, какие бы последствия это имело для нашей предыдущей клиентки, но в том, что они бы были, я не сомневался. С таким-то мелочным и злым засранцем-то уж точно!

Ладно. Неприятно, но не могу не признать, что на месте Лазарева я бы подумал о том же самом. Только имелся один нюанс. Я не на его месте. И этот момент я запомню.

— А я не говорил, что сам найду, — пояснил. — Но знаю того, кто может попробовать что-то нарыть. Не обязательно нарушение закона. Но хоть что-то же должно быть.

В глазах Лазарева появился немой вопрос, на что я покачал головой.

— Без имён.

— И?

— Ну, мне могут потребоваться деньги…

Лазарев просто достал из кармана тонкую книжку в обложке из натуральной кожи и отделанную по краям золотом. Уф, я о таких слышал, но в глаза видел впервые.

Открыв её, Лазарев взял ручку и вписал на первом же листе свою фамилию. Оторвал листок и протянул мне. Плотная дорогая бумага. Гербовые печати и знак Центрального Имперского Банка.