— Пап… Как вы здесь ока… — неловко начал я, но он быстро отстранился и, держа меня за плечи, отчеканил:

— Потом всё. Ты ранен?

Он глянул вниз на мои намокающие красным штаны.

— Это царапина, — отмахнулся я, на что отец хмыкнул.

— Кто в здании? Носители печатей есть? Обычные люди? — следом спросил он.

— Там только трое раненых без печатей и девушка с морозным сигилом. Но она тоже ранена и уже не боец, — ответил я, указывая рукой позади себя.

— Группа два, обследовать здание! Медики! Подлатать раненых! — крикнул кто-то позади отца.

Я его даже не заметил. Это был какой-то усатый дядька, но лицо знакомое. Кто-то из безопасников семьи, вроде. После его слов через ворота высыпали ещё десяток человек оперативной группы, укомплектованные под «не балуйся». И после этого события пошли просто вскачь.

Отец, придерживая меня то за спину, то за шею, отконвоировал за цех в автомобиль, похожий на хаммер. Он чуть ли не лично посадил меня на заднее сиденье, как ребёнка, и наказал водиле, что тот будет отвечать за меня башкой.

Мандраж от произошедших событий накатил ударом, у меня даже руки затряслись от волнения. И только тогда пришло понимание, сколько раз я по факту сдох и скольких отправил на тот свет. Это были не угрызения совести, а сожаление за то, что всё так вышло, от чего пришлось положить столько жизней. Какая-та бессмысленная резня...

Спустя пятнадцать минут возле цеха было не протолкнуться от чёрно-синих автомобилей полиции, белой медпомощи и толп различных госслужащих. К нашей машине сразу подбежали два медика и стали лечить мои ноги своим зелёным свечением из рук. Каких-то десять минут, и даже следов от пуль не осталось. А через час отец с Григорием вернулись в машину, и мы двинулись домой.

Батя молчал как рыба и косился, то ли на меня, то ли на мою руку, а вот Григорий инструктировал, что никому нельзя знать, что меня пленили коммуняки. Просто обнаружили логово, и всё. Он лишь вскользь объяснил, что шумиха в этом деле не нужна, так как это как-то связано с разборками с Тайной Канцелярией.

А ещё это след на репутации семьи. Как это – выкрали целого третьего сына не последнего графа Империи? И похоже, в этом главная причина этого «неразглашения».

Машина подъехала к заднему выходу нашего «дворца», куда меня тайно протащили окольными путями и засунули в какое-то помещение с четырьмя служанками. После бычьего рыка отца: «Чтобы был чист как младенец», он ушёл, а на меня накинулись словно стая волчиц.

Не слушая моих доводов, что я могу помыться сам, девушки затащили меня в ванную, стянули джинсы и стали надраивать всего щётками с ног до головы. Я краснел как реальный подросток. Одна из них даже стала лезть намыленной губкой мне между ног, от чего я хорошенько шлёпнул ей по рукам, пряча свою бурную реакцию на такие манипуляции.

После мытья меня также с ног до головы натёрли кремом, обсушили тремя фенами и отвели в комнату, где на вешалках ждал костюм с галстуком и нижним бельём.

Хорошо, что дали одеться самому. Оры и угрозы на них не действовали совершенно – слово отца для них было приоритетнее моего. И ударить я их не мог…

На вопрос «А можно ли поесть?», – я неделю толком не жрал! – двое служанок повели меня на отдельную кухню, где накормили до отвала котлетами и бутербродами с чёрной, мазафака, икрой! И причём я зачерпывал её столовой ложкой из ведра! Таких деликатесов я даже в сочинском поместье не ел.

Одна из служанок ожидала, пока я закончу, и повела меня прямиком в кабинет отца. Причём какой-то другой лестницей, не центральной. От меня отстали только тогда, когда я оказался перед очами бати, Григория и… Ильи, своего старшего брата, которого я знал Александром.

С удивлённым лицом он стоял справа от стола отца и неотрывно пялился на меня своими пронзительными зелёными зенками. Одет он был в узорчатую рубашку с закатанными рукавами и в тёмные брюки. Довольно по-простому для первого наследника.

— И чего как не родной? — усмехнулся отец. — Садись, — кивнул он на кресло справа от Григория.

— Привет… Илья, — как школьник помахал я рукой, осторожно прошёл к креслу и сел.

Брат проигнорировал меня, при этом нахмурившись.

— Отец… — подал он голос. — Это точно Андрей? Он же шире меня и…

— Разумеется это Андрей! — грубо перебил его отец. — Он не вылезал из тренажёрного зала девять месяцев – Григорий свидетель! Ты что, собственного брата не признал?

«Ага! Да ты сам меня не признал, батя!» — усмехнулся я про себя.

— Это даже Авдотья подтвердила, когда… — запнулся он, поглядев на мою правую руку. — Ты не хочешь ничего рассказать, сын? — добавил отец уже мне.

— Эм… Вы видели мою… отрезанную руку? — осторожно спросил я.

— Угу… Подбросили под забор. Могу принести – сравним, — глумливо сказал Григорий.