– Зачем?!

– Ну, типа, первичная проверка. Следы крови искали, как папка сказал.

– Какой крови? Не понимаю.

– Ну думают, может он маму убил.

– О господи! Представляю, каково ему было.

Сестра горько усмехнулась:

– Ага. Типа, «стандартная процедура», как они сказали. По итогу, отец заявление написал, но официально меры будут принимать только на третьи сутки после пропажи. То есть, только завтра. В общем, Таня, что мы подумали: нам-то до завтра нельзя ждать. Надо спасателей самим как-то вызывать, я думаю. Все–таки у них техника, оборудование. Они на лодке могут по Витиму спуститься вплоть до самой Романовки. Может, кто знает, и вертолет выделят?..

– Ну да… – согласилась я.

– В Багдарин, в МЧС я звонила, там сказали, что нужно в Улан–Удэ в МЧС заявление написать. Нет, погоди… Не совсем МЧС, а поисково-спаса…

Тут в трубке что–то зашуршало и заскрипело. Дурацкая связь!

– Что? Я не поняла, поисковое – что?

– Поисково-спасательный отряд, – четко проговорила Света.

– А–а–а, хорошо. Ну, ладно я в интернете посмотрю адрес и съезжу.

– И еще… Может, к шаману сходишь?

К шаманам, гадалкам обращаются в народе только совсем в крайних случаях, и чаще всего первый вопрос, на который ждут ответ родственники пропавшего человека, это – жив ли он. Я поморщилась. И через силу выдавила из себя:

– Да, поищу какого-нибудь сильного шамана.

– Ну ладно… Как Ленка? Нормально?

Светка переживает за нашу младшую.

– Да, ничего, держится молодцом. Как отец?

– Да почернел весь… Я сегодня хоть поспала пару часов, а он, говорит, вообще не спал… Ладно, мы пойдем…

– Хорошо, звони только обязательно, как что будет известно, ладно?

– Конечно.

Отец наш, Дмитрий, сейчас уже пожилой человек. В молодости он был довольно красивым: яркие зеленые глаза выделялись на загоревшем лице, довольно крупный нос напоминал в нем что-то кавказское. На верхней губе всегда лежали аккуратно постриженные усы. Густая кудрявая шевелюра, сводящая с ума местных женщин, падала на высокий лоб.

По натуре спокойный и флегматичный, он души не чает в нашей матери Анастасии. Если разговор касается мамы, он всегда ласково о ней отзывается не иначе как: «Наша мамуля». Помню, перед днем рождения мамы, он у нее летом, отец уходил на рыбалку или на охоту. Мама переживает: – «Что же он перед самым моим днем ушел, специально что ли?». Мы ее успокаиваем: – «Да нет, мама. Он точно в твой день рождения придет». Так всегда и выходило. Мама гоношится на кухне, салаты рубит, мы ей помогаем. Солнце в самом зените, мама изредка бросает взгляды на калитку – ждет. И вот скрипнет калитка и заходит во двор отец в полинялом защитном костюме и кирзовых сапогах. На загоревшем лице осела дорожная пыль. Под усами прячется улыбка, а в руке у него букет ярко-оранжевых саранок – сибирских лилий, для мамы. Мама захохочет от радости, смутится. И, смотришь и понимаешь, ничего красивее и желанней для нее в этот момент нету, чем этот огненный букет саранок в мозолистой загорелой руке вернувшегося из лесу мужа…

***

Часы показывали 8:15. Августовское солнце лезло под шторы и ползло по синему ковру. Ленка заворочалась под одеялом, вчера она так и уснула со мной. В это время она обычно встает на работу, чтобы к девяти быть в детском саду.

– Это Света звонила?

– Ага.

– Что она сказала?

Я пересказала ей разговор, умолчав про полицейских, искавших следы крови на матрасах, это ей знать ни к чему. Хотя бы пока. Ленка приподнялась на постели, потянулась.

– Ты сегодня поедешь заявление писать?

– Ага.

– Мне с тобой поехать?

– Нет, я сама съезжу. Потом шамана надо будет найти. А ты на работу езжай…

Ленка нахмурилась:

– Ты уверена, что мне надо на работу?

Мне хотелось, чтобы Ленка хоть немного отвлеклась от тягучих мыслей о том, куда пропала мама, хотелось каким–то образом оградить ее от этого состояния ожидания – лучше всего она могла отвлечься с маленькими детьми.

– Уверена. Собирайся…

Наметился порядок действий: сначала нужно будет подать заявление в поисково-спасательный отряд, затем найти шамана – это все я могу сделать самостоятельно.

Ленка снова тяжело вздохнула, встала и направилась в ванную. Я тоже поднялась, пошла на кухню и включила чайник.

…Яичница шипела и шкворчала. Я выключила плиту, положила завтрак Ленке в тарелку, сделала две кружки кофе. Сестра тем временем вышла из ванной, умывшаяся и посвежевшая, и села за стол. Мне есть не хотелось.

Я встала и открыла балконную дверь. Теплый свежий воздух обнял тело, на кухню ворвались звуки проснувшегося города: вдалеке шумели машины, где–то за домом слышались мужские голоса – о чем–то оживленно беседовали; на деревьях щебетали невидимые птички; сверху, скорее всего, с крыши, доносилось неторопливое воркование голубей. Я ступила на прогретый пол на балконе.

Ох, уж эти голуби, странные птицы… Раньше и не замечала их. Есть они, да есть – вездесущие, постоянно голодные, нагловатые на драмтеатре – прикормленные городскими жителями; трусливые в деревне – пацаны бьют из рогаток – в общем, не обращала на них внимания. А тут пришлось.

Было это в апреле, в тот период, про который часто говорят – «зима с весной борются». Мокрый снег шел уже третьи сутки. Ложился на землю, таял, превращаясь в черную грязь. На улице было по–весеннему тепло и по–осеннему серо из–за плотно нависших над городом туч.